– Елизавета останется жить в доме, – так я сказал в самом конце, – однако пусть не рассчитывает, что я стану ей помогать в чем-либо.
Наутро же, когда Анастасия не спустилась к завтраку, я нисколько не обеспокоился, решив, что она разыгрывает недомогание, пытаясь вызвать мою жалость. Однако и к обеду она не явилась, а перед самым ужином ко мне, робея, подошла Елизавета.
– Мама умерла, – сказала она, опустив очи долу.
И в этот миг сделалась невыносимо похожа на нее, женщину, которая изуродовала мою жизнь. Я отшатнулся от девушки, и мое отвращение не осталось незамеченным.
Что до слов ее, то Елизавета оказалась права: моя беспокойная супруга умерла. Она отошла в мир иной, обеими руками стискивая бронзовый клинок, улыбаясь безумно, и выражение ее лица было таково, что я и спустя годы, вспоминая его, вздрагиваю. На нем сплелись невыразимая мука и наслаждение.
Стоило ли говорить, что эта смерть, по мне так весьма закономерная, вызвала новый виток сплетен. И естественно, меня вновь обвиняли в том, что я довел женщину до могилы. Пожелай я рассказать правду, никто не стал бы ее слушать.
Я не желал.
Я наслаждался тишиной и покоем, воцарившимися в доме. И длились они лет пять… мы жили по старому, единожды установленному распорядку, который в той или иной степени свойственен всем небольшим усадебкам. И в роли сельского помещика я чувствовал себя удобно. Несколько беспокоил Мишенька, которому хотелось дать образование, но в то же время ввиду его болезненности я опасался отсылать сына из дому, предпочтя нанять учителей. Следует сказать, что и он, и моя падчерица, к которой, боюсь, у меня так и не появилось любви, учились прилежно, радуя и меня, и наставников немалыми успехами. И если Мишенька рос обыкновенным, то нечеловеческая колдовская красота Елизаветы расцветала с каждым годом. О матери ее в доме не вспоминали.
Тут следует сказать, что Мишенька к сестре относился с искренней любовью, жалея ее и упрекая меня в равнодушии, он старался оградить ее от бед, она же платила сдержанной привязанностью.
Когда Мишеньке исполнилось пятнадцать, я принял приглашение дорогого моего брата и переехал в Петербург. К тому времени скандал с моею отставкой был позабыт, а сам провинциальный помещик с двумя детьми особого интереса не вызывал. Мне удалось устроить Мишеньку в университет, а вот с Лизой все обстояло куда как сложнее. Ее следовало бы вывести в свет, однако мое состояние не позволяло устроить Елизавете достойный дебют. Брат готов был помочь, но… я не знаю, как объяснить сей факт, но я боялся представлять ту, которая считалась моей дочерью, обществу. Глядя на нее, я вспоминал свою недостойную жену, черную ее душу, обманчивую красоту. И мог ли я обречь другого на те муки, которые испытал сам? Тогда-то и решено было, что выводить Елизавету в свет я не стану. Она решение это, как и иные, касавшиеся ее, приняла с покорностью, ни словом, ни жестом, ни даже взглядом не выразив неудовольствия.
Пожалуй, что легче всего мне было бы, реши Елизавета отказаться от мира и уйти в монастырь. Там, в тиши и благодати, она верным служением Господу искупила бы материнские грехи, глядишь, и темной душе Анастасии стало бы легче. Но стезя монахини не привлекала ее. Быть может, отдай я приказ, Елизавета подчинилась бы, однако я молчал, и она тоже. Несколько лет мы жили в городском доме моего дорогого брата, который не так давно овдовел. Супруга его, женщина, сколь знаю, достойная, помимо приданого одарила его двумя сыновьями. Близнецы, они походили друг на друга внешне, но разительно отличались норовом. Петр был нетерпелив, порывист, он быстро впадал во гнев, но быстро же и остывал, искренне прощая обидчика. Павел обладал спокойным характером, он был вежлив и даже застенчив, склонен к пустым обидам, которые копил долго, спустя годы вспоминая тот или иной случай, когда было задето его самолюбие. Наше появление они восприняли с прохладой, почитая за бедных родственников, но вскоре примирились. С Мишенькой они быстро нашли общий язык, Елизаветы же сторонились, поскольку пребывали в том прекрасном возрасте, когда противоположный пол равно и влечет, и пугает.
Время шло. Мишенька постигал науку, Елизавета занималась домом. Следует сказать, что она, точно чуя мои опасения, избегала выходить в город, вела себя скромно и тихо, насколько это было возможно с ярким ее обличьем. Мне было не в чем упрекнуть приемную дочь. И она, кажется, ждала похвалы. И быть может, найди я в душе силы переломить обиду, все сложилось бы иначе.