Но что жалеть о несбывшемся?
Однажды мой брат, весьма сильный и здоровый человек, вдруг слег. Он сдал как-то быстро, сгорев в считаные дни, и ни один лекарь не был способен помочь ему. Перед смертью, а мы оба понимали, что она неминуема, я обещал присмотреть за детьми. Пусть близнецам уже исполнилось девятнадцать, для нас они именно детьми и оставались. Ушел Василий со спокойной душой. А наутро после похорон ко мне заявились племянники с требованием немедля убраться из их дома. Я пытался образумить их, говорил, что не претендую на их наследство, но оба были непреклонны.
И я уступил.
Решил, что если так, то они достаточно взрослые, чтобы жить одним. Отец оставил им немалое состояние, потому особого беспокойства я не испытывал.
Мы сняли небольшие меблированные комнаты, где и дожидались окончания Мишенькиной учебы, жизнь вели тихую, скромную. Я с нетерпением ждал, когда же мой дорогой сын станет врачом, по отцовскому обыкновению возлагая на него небывалые надежды. Мне он виделся талантливым, способным добиться многого. Елизавета, ставшая в эти дни моей опорой, соглашалась. И хотелось верить, что так бы оно и было.
Мы присутствовали на торжественной церемонии, и я не умел сдержать слез умиления, глядя на своего сына, которому зачитывали благодарность… я вдруг понял, что он повзрослел и, быть может, вскоре мы расстанемся куда как надолго. Мальчику нужна была достойная практика, а что мог предложить я? Старый дом, неизвестно как перенесший наше отсутствие? Да, у меня имелась некая сумма денег, которую я собирался отдать ему на обустройство, а с нею – и свое благословение.
Елизавета успела раньше.
Как слеп я был!
Как безоглядно доверчив!
Она исчезла на следующий же день, вместе с моим дорогим сыном, который оставил лишь краткую записку. Он слезно умолял меня о прощении, но не мог поступить иначе, зная, что никогда не будет благословения ему на брак с Елизаветой. Он писал, что любит ее с самых ранних лет, и что она отвечает ему взаимностью, и что любовь их далека от той, которую брату и сестре надлежит испытывать друг к другу. И если поначалу Мишеньку мучили сомнения, то я сам разрешил их, так и не признав в Елизавете дочь. Он писал, что раз уж я сам не верю в узы родства между мной и ею, то и Мишенька сомневается. Ко всему Елизавете ее матушка назвала имя отца… он много извинялся, клялся, что как только обустроится на новом месте, так непременно напишет мне… а я не знал, что мне делать. Впервые за свою долгую жизнь я жалел, что дожил до этого времени.
Да, я мог бы заявить в полицию и даже отыскать беглецов, но… что дали бы сии действия? Зная Мишеньку, я понимал, что брак уже совершен, законный или нет, Господу виднее. Разрушить его и принести горе сыну, которого любил? Оставить, в надежде, что высшие силы смилостивятся над ним?
Я выбрал второе, удалившись в поместье, где ничего не изменилось.
Прости меня, мой друг, за многословие, но мне видится, что ты обязан знать о предыстории нынешних событий, которые меня и смущают, и пугают.
Начало их ознаменовалось возвращением Елизаветы. Она, не сказав ни слова, протянула мне белый конверт. Признаюсь, в тот момент я подумал о том, что произошло с моим сыном. И сердце оборвалось от ужаса. Однако же действительность оказалась куда страшнее вымысла. Мой Мишенька писал, что зря не слушал меня, что брак его с самого начала, с нелепого этого побега, причинившего мне столько боли, был ошибкой. Что весьма скоро он осознал, сколь далеки они с Елизаветой друг от друга, и начал тяготиться ею. Будучи человеком благородным, он пытался смириться с действительностью. Он нашел себе место уездного доктора, открыл практику, зажил, но смятенная душа требовала действий. Не по нутру ей было тихое существование. Елизавета, будучи привычна к такой жизни, пыталась удержать мужа от того, что считала глупым и вредным, но влияния ее не хватило. Напротив, дух противоречия заставлял Мишеньку действовать наперекор советам жены.
Он начал пить. А после пристрастился к опиуму.
Я бы не поверил, когда б не он сам писал это, а Мишенькина рука была мне прекрасно знакома. Он падал глубже и глубже, пока не оказался на самом дне, едва не утянув туда Елизавету. Он лишился работы и дома, денег, став одним из сонма презираемых бродяг. И лишь Елизавета своим трудом – а она бралась за любую работу, которая не была противна ее чести – поддерживала в нем жизнь. И страсть к опиуму.