Он бросил Женьке собственную шляпу и велел:
– На полотенце давай…
Переползла. И легла на живот, позволив укрыть сожженные плечи полотенцем. Гудели пчелы. И стрекозы носились над самой водой… и клюквенный морс был очень кстати… и наверное, чудесно, что она вот может просто лежать так и ни о чем не думать. Вовка упал рядом, подставив под подбородок сложенные руки. Он не спал, разглядывал Женьку внимательно, настороженно даже. И взгляд этот не вязался с Вовкиным нарочито-расслабленным видом.
– Что? – Женька и сама подобралась.
– Ничего… так… – он смутился и отвернулся.
Тоже, скромник.
Или дело не в этом? Краски вдруг померкли, вспомнился несчастный кот и… и как в дом вернуться? Если с Вовкой, то оно не страшно, но он же не будет сидеть при ней, у него своих дел полно, наверное… и Женька останется одна…
– Мне страшно, – призналась она.
Вовка вздохнул.
– Кот… он просто издох, понимаешь? Под машину попал… вот и размазало… и кто-то пошутил.
Ничего себе шутки. Женька стиснула зубы, сдерживая дурноту.
– Дерьмовая шутка, да, но… убивать не стали, понимаешь?
– Нет.
Он перевернулся на бок.
– Убить кого-то не так просто, Женя. Поверь мне…
– Приходилось?
Помрачнел, но не отвернулся.
– По дури записался в Иностранный легион. Всякого дерьма хлебнул… татуировка оттуда, на память… сам себе крутым казался. Через год дурь выбило, а татуировка осталась. Напоминанием.
Иностранный легион был чем-то… запредельным. Из книг и фантазий.
– Деньги нужны были, – признался Вовка. – Очень. А тут… я ж не особо умный, чтоб головой зарабатывать. Каждый продает то, что может. Я продал себя и… и не буду врать, что совсем ни о чем не жалею, но… получилось как получилось. Так вот, Женя, убить кого-то – непросто. В человека с детства вбивают, что нельзя убивать… не важно, кого, но нельзя… в нормального человека. Психи не в счет, на то они и психи. И вот если получается, то… бывает, есть такие, которые в себя позволят выстрелить, а сами через этот порожек не переступят. Тебя хотели напугать.
– И напугали.
– Напугали, – Вовка кивнул и стер со щеки песчаную дорожку. – Это гадость, мерзость, но… на большее они не решатся. Раз уж кота убить не смогли, то и человека тронуть побоятся.
Почему-то эта его теория, стройная, как и все теории, не утешала.
– Я потрясу Сигизмунда, – пообещал Вовка. – Идиот.
– Ученый.
– Ученый идиот хуже обыкновенного…
– А если это не он?
Женьке нравилось возражать. А драгоценный не терпел возражений. Он начинал злиться, наливался краснотой, дергался, совал пальцы под воротничок и с трудом сдерживал злость.
– А кто еще? – искренне удивился Вовка. Он перевалился на спину и руки раскинул, зажмурился. – Эх, солнышко… хорошо-то как… я с детства тут любил… А Сигизмунд – та еще скотина. Мне баба Галя сказала, а я ей верю.
– Потому что внук?
– Ага. И потому что она людей видит. И еще тетка Антонина, но та меня недолюбливает, – получилось жалобно.
– Из-за чего?
– Да ерунда… я у нее яблоки воровал. Ну не сейчас, конечно, – у Вовки покраснели уши, не то от стыда, не то от солнца. – А раньше, подростком когда… и ветка треснула. Я ж не нарочно, я просто повыше забраться хотел. Сама понимаешь, чем выше, тем яблоки вкусней. А у нее одной росли такие… немецкие… крупные – во!
Судя по всему, на заветной ведьминской яблоне яблоки росли размером с небольшую тыкву.
– И красные. Хрустящие… сочные… как устоять?
– Никак.
– Ну и полез… а она возьми да и тресни. Я потом извинялся, баба Галя заставила. И лозиной отходила… в общем, давняя история. Только тетка Антонина все одно недолюбливает, хотя… когда вернулся, она меня выпаивала… заговаривала.
Он провел пятерней по волосам.
– Мне тогда каждую ночь кошмары… дурь всякая… память, ее ж как ни запихивай, а не отделаешься. Орал… и днем был психованный, что… а от нервов и пошло. Желудок севший… сердце сбоит, печенка того и гляди развалится. Вроде и годков немного, а я себя стариком чувствовал… и выглядел, наверное.
Морщинки вокруг глаз. Жесткая складка рта. И под маской добродушного парня Вовки, самой большой жизненной неприятностью которого была разбитая бутылка пива, проглядывал кто-то другой. Дикий. Болезненный.
– Не дрожи, Женя, все в прошлом.
– Я и не дрожу.
Страсть до чего хотелось дотянуться до колючей щеки, погладить, утешая.
– Ну меня тетка Тоня и начала лечить то травками своими, то заговорами. Я не верил… точнее, мне уже на все плевать было. Как старая собака, просыпался, выползал во двор и лежал целый день, пялился на бабкины цветы… я ей ирисов привез, сортовых, черных… хорошо пошли… помню, что в тот год аккурат зацвели, такие огромные, почти черные цветы. А тетка Тоня, которая меня отварами пичкала, как переедет по хребту полотенцем… рука у нее тяжеленная. Я аж подскочил. А она мне и говорит, что, стало быть, все мои хвори от безделья. И лежу тут, страданиями страдаю, а у бабы забор скоро рассыплется. Еще топор в руки сунула, чтоб дров наколол… вот оно и пошло, сначала дрова. Потом забор… крыша… в доме работы хватало.