Он дотянулся до Женьки и щелкнул по носу.
– Так вот и в человека вернулся. Теперь, когда прорывать начинает, сюда прячусь… отлежусь недельку-другую и назад. Ну или на отдых… мне тут отдыхается, душой, если понимаешь.
– Понимаю.
– Тетка Тоня, она людей насквозь видит. И если сказала, что Сигизмунд – дерьмо собачье, то так оно и есть. Объявился тут годков пять тому… вроде как его бабка жила, к историческим корням, значит. Морсику подай, пожалуйста.
Подала. И смотрела, как Вовка пьет, крупными глотками, отфыркиваясь и вздыхая от удовольствия.
– Он тогда по деревне прошелся, с каждым познакомился. Я-то еще малька не в себе был, помню смутно. Вроде как мужик какой-то чего-то говорит… еще одет смешно. Точно. Рубаха льняная с петухами… очень они мне смешными показались.
Морс успел нагреться, но теплым был тоже вкусен.
– А потом он у бабки Мони иконы выманивать стал. Она в том году померла, но… – Вовка нахмурился. – Меня тетка Тоня попросила, чтоб поговорил с ним. У старухи-то иконы древние были, от ее матери доставшиеся, а у той – от ее… много лет. Они потемнели уже, потрескались. И этот слизень ей вроде как новые приволок, в рамочках. Ну понимаешь, фотки… ненастоящие. Она-то хоть и старая, а не дурная, отказалась меняться. Сигизмунд и заговорил, что иконы – вещь такая… что живет баба на отшибе, что не сегодня завтра помрет… в общем, он ей денег даст, если она ему иконки завещает. Бабка перепугалась, к тетке пошла… а я уже тряхнул этого пижона.
Некрасивая история. И Вовка, ее вспоминая, хмурится.
– Он верещал, что хотел помочь. Склизкий, что угорь. И главное, в доме его иконки я видел… не наши… тогда и допер, что он вроде как ездит по селам, типа, к корням… или материал для очередной книжонки собирает, а сам приглядывается. С кем выходит – с тем меняется. Покупает за копейки… а может, и чего пострашней, но не сам. У самого душонка трусливая. Такой не то что кота, таракана прибить побоится.
Почему-то новые знания Женьку ничуть не утешили. И успокоенной она себя не чувствовала. Зато интерес Сигизмунда к черному, заросшему лебедой и бурьяном мавзолею стал понятен. Там, в могиле, найдется немало дорогих и ценных вещей. Только почему он тянул? Если в Козлах Сигизмунд обретается давно, то и до склепа добраться имел возможность. А он дождался появления Женьки и стал пугать. К тому же имелся еще один нюанс.
– Сигизмунд все время со мной был, – сказала Женька, принимая многослойный бутерброд. На ломте белого хлеба, густо сдобренного маслом, возвышалась котлета и кусок желтого, со слезой, сыра. И помидор. И лист салата… и даже петрушки веточка.
– Это да, – Вовка согласился легко. – Значит, помогают. Тряхну и узнаю, кто такой умный. А ты не бойся, здесь тебя никто не тронет. Зуб даю.
И оскалился. Зубы у Вовки были крупные белые.
Наверное, он знал, что говорил.
Аня научилась слушать время. Оно текло очень медленно, когда Минотавра не было. Но стоило заслышать его шаги, и время вставало на дыбы. Летели минуты.
И секунды.
И вся Анина жизнь, по сути своей пустая, никчемная, проносилась перед глазами. Всякий раз она подбиралась, думая, что вот теперь он пришел убивать.
Обещал же.
Минотавр возился наверху – обострившийся слух позволял Ане уловить и скрежет железа, и тихий стон дерева. Минотавр приносил с собой какие-то чуждые запахи. Он спускался медленно и садился рядом, ставил поднос с едой и смотрел.
Сегодня, судя по разноцветным пакетам, он побывал в «Макдоналдсе».
– Это мне? – Аня улыбается.
Она выглядит кошмарно. Конечно, здесь, в подземелье, нет зеркал. И нет душа. И волосы ее слиплись, свалялись. Она расчесывает их пальцами, чтобы хоть как-то… от нее воняет. И белое некогда платье выглядит отвратительно. Тряпка, а не платье.
Но Аня все равно улыбается.
Ей хочется жить.
– Тебя долго не было, – она медленно раскрывает бургер.
…А раньше «Макдоналдса» сторонилась, фигуру блюла. Соблюла на свою голову. Уж лучше быть живой толстухой, чем мертвой моделью… нет, модели из нее не вышло бы, характер не тот.