А бургер вкусный, особенно если с соусом.
– Я соскучилась, – почти честно сказала она.
Здесь, среди кафельной белизны, легко потерять себя. Аня только и делает, что ходит от одной плитки к другой, изучает, а они так похожи… и с ума сводят.
– Осталось недолго, – Минотавр сел на пол.
Снова эта маска…
…Идет бычок, качается, вздыхает на ходу…
Детский глупый стишок. Детство закончилось давно. Почему-то при мысли об этом на глаза наворачиваются слезы. Глупая, глупая Анечка. Разве есть ей о чем плакать, кроме собственной судьбы?
– Ты… меня убьешь? – она облизывает пальцы и принимается за картошку-фри, которой он принес большую пачку. Спасибо ему… и вместо воды – сладкая кола.
Картошку она ест медленно, тщательно пережевывая, потому что пока ест – Минотавр не уйдет.
– Убью, – отвечает он и, перехватив руку, тянет к себе. Маску сдвигает, немного сдвигает, и Анечка отворачивается, чтобы ненароком не увидеть лица. Она слышала где-то, что если заложник видел лицо, то…
…Ерунда, он все равно собирается ее убить.
И берет картофельную палочку осторожно, губами, пальцев касается, целует.
– Расскажи о себе, – Аня с трудом, но сдерживает дрожь.
– Любопытная?
– Да.
Он руку отпускает.
И смотрит.
Сказал бы, что ему надо, Аня сделала бы… она бы все сделала, даже если он полный извращенец, но лишь бы жить оставил.
– Мне… мне здесь очень плохо, – она обнимает себя. – Тебя нет, и время тянется, тянется… я никогда не думала, что смогу увидеть время. А его так много… память лезет на волю…
– О чем?
– Обо всем.
Пока разговор длится, Минотавр не уйдет.
…Ей так не хочется, чтобы он уходил, и Анечка, схватив очередную картофелину, запихивает ее в рот. Она жует и говорит, так нельзя, но она…
– Мои родители развелись, когда мне было четырнадцать. Они бы и раньше, но тянули… ты знаешь, как это бывает… типа, детям отец нужен. А он пил. Точнее сначала попивал, появлялся веселый, совал шоколадки… или лез дневники проверять. Мама злилась. Она у меня умела скандалить.
Минотавр слушал, склонив голову к плечу. И было в его фигуре, неподвижной, неподъемной, что-то жуткое. Как становятся маньяками? Не рождаются же. Он ведь был обыкновенным ребенком, как Анечка. Наверняка тоже плохо привыкал к горшку или спал беспокойно. И друзья имелись, с которыми можно было ругаться, а потом мириться, меняться игрушками и новостями.
А потом произошло что-то страшное, и человек уступил место Минотавру.
Когда?
Может, если Анечка поймет, то сумеет остановить его?
…Жить хочется.
– Я своей матери почти не помню, – медленно произнес Минотавр. – Она нас бросила, когда мне было четыре года. Сбежала с любовником.
…Это ли его сломало?
Четыре года… и обида, которая осталась.
– Нельзя бросать детей.
…И нельзя лгать, потому что он почувствует неискренность, тем самым звериным чутьем, которое заставляет его держаться рядом с Анечкой.
– Хочешь? – она сама протянула жареную картошку, и Минотавр принял подношение. – Потом, позже уже, я мечтала, чтобы они развелись. Всю душу мне скандалами вытрясли. Он начал приходить все более и более пьяным. С работы погнали, он другую нашел, но все равно пил. И уже злился. Знаешь, есть такие тихие пьяницы, а он в драку лез. Только мама была сильнее. А я пряталась под одеяло и лежала, слушала, как они орут, дерутся… соседи в стену стучат. На следующее утро выходишь в школу, а на тебя смотрят, точно ты во всем виновата.
Анечка дрожала.
Она не рассказывала о таком никому, даже школьному психологу, который взял Анечкину семью на заметку, потому как неблагополучная и значит, нужно проводить с Анечкой беседы, помогать ей. Психолог был молодым, но ленивым, и Анечка с ее беседами его тяготила. Он улыбался старательно, прямо как она сейчас, только Анечка чуяла, насколько улыбка эта неискренняя.
– Однажды, когда мамы дома не было, он потребовал, чтобы я денег дала… у мамы деньги имелись. Я знала, где лежат, но не захотела говорить. И он меня ударил.
Аня всхлипнула. Давно же было! Но нет, живы обида и боль, которые она испытала, столкнувшись с горкой с хрусталем. Стекла треснули, хрусталь зазвенел. Анечка сползла, закрыла голову руками и так сидела, слушала, как он орет… и мама потом появилась, тоже стала орать…
– Мой отец женился, – Минотавр отвернулся к стене. – Ему казалось, что эта женщина способна заменить мать. Или ему просто хотелось так думать.
Он смотрел на белый кафель.
Аня ждала.
– Она была красива. Высокая. Стройная. С длинными волосами. Каждое утро она садилась на кухне и принималась расчесывать свои волосы. Я не знаю, почему она делала это на кухне… длинные и светлые… гребень скользил. А она улыбалась. Смотрела на меня… и улыбалась. Отец уходил на работу… рано уходил, и мы оставались вдвоем.