– Откуда?
– Оттуда, – хмыкнула она, проводя по шрамам пальцем. – Ему нравилось делать больно… потом я поняла, что если терпеть, то ему становится не интересно и он отпускает.
Шрамы подымались лесенкой от запястья к локтю.
– Ты думаешь, это… он?
– Не знаю, – Лара закусила травинку. – Если он, то… я не хочу, чтобы он сел, Иван. Я хочу, чтобы он умер. Потому что если его посадят, я стану считать дни до его освобождения. Считать и бояться. И жизнь снова пойдет мимо меня. Страх убивает, твоя ведьма правильно сказала…
– А если это все-таки другой?
– Тогда… тогда, наверное, я и дальше буду бояться. Расскажи об усадьбе.
– Да рассказывать особо нечего. Сейчас сама все увидишь…
Сосновый светлый лес и кукушка, пожелавшая многих лет жизни. Тропа под тонким покровом чабреца… и вершина небольшого холма.
Высокий фундамент, некогда белый, но после пожара потемневший. Балки подымаются из земли. И часть стены, не то сохранившейся, не то выложенной наново. Старый фургончик, по самое днище вросший в землю, верно, в нем некогда обретались строители. Теперь дверь была открыта и из фургона доносилась веселая музыка…
– Эй, – крикнул Иван, взяв Лару за руку. – Есть кто дома?
Никого. Если Антонина права, то в фургончике живет Игорек, и значит, вышел. Куда?
– Эй, Игорек! – Иван крикнул громче, но музыка не стихла. – Ау!
Голос его разносился далеко, но и только.
– Идем, заглянем в гости.
Невежливо, но раз дверь открыта…
Играл старенький кассетный еще магнитофон, и кассеты россыпью лежали на застланном клеенкой столе. Древний холодильник был открыт и явно не работал, впрочем, на полках его пустых Иван обнаружил лишь кусок заплесневелого сыра и пачку корма для собак.
Лежанка.
Полка с книгами, советская классика. Газеты на полу. Плакаты с голыми девицами на стенах… и странное ощущение неправильности, которую Иван не способен выразить словами. Несколько секунд он смотрит на эти плакаты, яркие, нарядные в серости фургончика, и лишь затем понимает, что с ними было не так: у женщин вырезаны глаза.
– Идем, – Иван вытолкнул Лару из фургона, надеясь, что она не видела. – Здесь больше нечего искать… я сам с Игорьком побеседую…
…О чем?
О плакатах?
Или о том, кому принадлежит усадьба?
О том, что лгать нехорошо, а он ведь лжет, притворяясь алкоголиком. В домике этом пахнет вовсе не перегаром, а хлоркой. И под столом не бутылки пустые выстроились – синие банки с дезинфицирующим средством.
Все законно…
…Все подозрительно. И Иван пока не знает, что ему с этими подозрениями делать. Одно очевидно: Лару надо держать подальше. Спрятать в доме? Отправить в город? Проклятье…
А в деревне встретил Игорек, налетел на Ивана, схватил за руку и выпалил, вытаращив глаза:
– Там это! Сигизмунда убили! – и переведя взгляд на Лару, добавил с придыханием: – Насмерть!
Драгоценный появился под вечер. А вечер, несмотря на убийство, выдался чудесным. Женька любила такие вот лиловые летние вечера, когда сумерки сгущались медленно, а небо меняло окрас. Когда облака пылали золотом, и солнце медленно падало за линию горизонта. И чтобы стрекотали кузнечики в траве, и птицы у реки надрывались…
Комариный звон, и то был чем-то уместным, правильным…
Просто сидеть.
Дышать.
Радоваться жизни. Пить чай из глиняной кружки, наслаждаясь удивительным покоем. И звук мотора этот покой нарушил. Женька не успела испугаться.
Удивилась. Увидела знакомый белый джип и удивилась, потому как было этому джипу в сумерках не место. Он медленно полз по проселочной дороге, переваливаясь из ухаба в ухаб.
– Гости, – сказала Галина Васильевна, откладывая маленькую тяпку. – К тебе, Жень?
К ней. И удивление исчезло, а с ним и томность вечера.
Зачем звонила? Дура… какая она, Женька, дура… спряталась, называется. И двух дней не прошло, как… и дальше что?
Джип остановился, а Женька пожалела, что забор у Галины Васильевны не глухой, тогда, глядишь, и поползло бы белое чудовище с драгоценным дальше, покружилось бы по деревне и сгинуло, Женьки не обнаружив. Слабая надежда, зряшная.
Драгоценный вышел.
Хорош, зараза. Светлые, почти белые джинсы и рубашка в тонкую полоску. Воротничок расстегнут. Очки темные в волосах обручем. Зачем темные очки на ночь глядя? Идет неспешною пружинящей походкой, вертит ключи на пальце. Выглядит до отвращения жизнью довольным.
– Зачем ты приехал? – Женька поставила кружку с недопитым чаем на скамью. Сейчас ее волновал важнейший вопрос: выйти за забор или остаться во дворе. Двор чужой, и потому заранее стыдно перед Галиной Васильевной за грядущую ссору, а ее – Женька понимала это распрекрасно – не миновать. Но уходить со двора страшно.