– Скажи еще слово, и я тебя прикончу, – пообещал ему Кест. Обычно он говорил такое, лишь когда бывал сильно напуган – я даже смеяться перестал. Кест отчего-то гладил меня по руке, что было приятно, но неуместно.
– Помнишь Алину? – спросил я его. Голос мой прозвучал странно, скрипуче, как когда-то в детстве. – Не знаю почему, но я вдруг подумал о ней.
Кест коснулся рукой моей щеки, лишь на мгновение. Потом он махнул Брасти, чтобы тот подошел и присмотрел за мной, а сам отправился к повозке. Ему навстречу шагнул капитан и предупреждающе выставил руку, но Кест не обратил на него внимания.
– Мы заключили сделку. Один убит, один ранен. Значит, работать будем втроем за полуторную плату.
– Каретник со сломанной ногой работать уже не сможет, шкурник, – сказал капитан. – Валите отсюда и молитесь, чтобы я не натравил констеблей…
– Один мертв, второй бесполезен, – громко сказала женщина, сидевшая в повозке. – Значит, плату получит один, но кормить станут всех троих.
Кест глянул на меня, но я все еще рассматривал кровавую рану, которую оставил на лице парня с топором.
– Решено, – ответил Кест. – Один получает плату, а довольствие – все трое. – Затем он повернулся к остальным охранникам каравана. – А вы все зарубите себе на носу: если кто-то захочет отомстить за своих друзей, то вам лучше вспомнить, что пятеро дрались против одного, да к тому же раненого.
– Ага, – добавил Брасти. – И это он еще не разозлился как следует.
Двое из тех, с кем я дрался, стонали и бормотали проклятья, даже не глядя на нас, и только Блондинчик посмотрел мне в глаза и сказал:
– Все по-честному. Кроме того, этот мерзавец все равно никому тут особо не нравился.
– Трин, иди сдай наши бумаги в контору рынка, – сказал Фелток и передал служанке небольшой кожаный сверток. Он пнул сапогом тело парня с топором. – И скажи им, что Крефф погиб на честном поединке. Хотя сомневаюсь, что кому-то есть до этого дело.
Она кивнула и ушла, и отряд начал готовить караван к дороге. Спустя четверть часа мы уже направлялись в сторону Рыночных ворот. Не знаю, искали ли нас констебли, а может быть, они знали, что мы присоединились к каравану, и просто не хотели вмешиваться в дела, связанные с торговыми законами, но, так или иначе, никто нам не помешал, и впервые за весь этот день мы наконец-то двигались в верном направлении.
– Мы идем не туда, – заметил Кест.
Я посмотрел вперед. Капитан вел повозки к мосту. Мы поскакали к карете.
– Вы направляетесь в обратную сторону, – сказал я. – По этой переправе мы выйдем к Копью и двинемся по северному торговому пути.
Фелток ответил:
– У миледи были причины убедить людей в том, что мы отправляемся в Бэрн. Караван идет на север, к дому ее благословенной матушки в Херворе.
– Но это же почти что триста миль на север, в пятистах милях от того, куда нам нужно!
– Именно туда вам теперь и нужно, – сказал капитан. – Вы заключили сделку. Вы часть каравана: куда едет он, туда едете и вы. Если, конечно, вы не собираетесь нарушить торговые законы, но тогда вас обвинят в обмане. Полагаю, не слишком хорошая репутация для шкурников.
Обвинение в обмане для нас означало смертную казнь. «Шкурников» амнистировали, но защищать нас закон не станет. Мы были мишенью для любого, решившего сделать себе имя, если не служили у того, кто имеет достаточно силы и влияния. Теперь нам пришлось вместе с караваном тащиться в противоположном направлении от цели в компании ненавидящих нас людей. Служить женщине, скрывающей истинные мотивы своего путешествия, о которой мы ничего не знаем.
Кест и Брасти глядели довольно кисло, когда наши кони медленно подошли к переправе.
– Валяйте, говорите уже, – не выдержал я.
Брасти с отвращением помотал головой, но Кест понял все слишком буквально.
– Похоже, в этот раз у тебя получилось, Фалькио, и нас все-таки убьют, – сказал он.
ИГРА В МАНЖЕТЫ
Леди нас не замечала, Трин относилась довольно дружелюбно, а у остальных караванщиков в первую неделю нашего пребывания мы вызывали самые разнообразные чувства: от открытой ненависти до того, что гораздо хуже этой самой ненависти. Благодаря этому первая часть путешествия превратилась в… привычное для нас дело.
Не далее как на вторую ночь мы чуть снова не схватились за клинки из-за разговоров о «дохлом тиране», которому мы служили, о «сукиных детях», из которых состоял наш орден, и «драных вонючих тряпках», которые мы называем плащами. Эта болтовня то и дело долетала до нас. Тогда я решил, что нам лучше держаться от остальных подальше, охранять караван и прикрывать друг другу спину.