Опять барон фон Гиллер томительно долго тянул карту и, взглянув на нее, кивнул: хватит.
— Ну, шельмецы, набрали двадцать, чует мое сердце. Вот! — Отец Исидор шлепнул по столу картой, затем другой, раскрыл первую карту. — Шестнадцать! — сказал он в повел глазами по непроницаемым лицам партнеров. Никто ничем не выдавал, больше или меньше очков набрал фон Гиллер. — Была не была! — Он открыл бубновую десятку: перебор.
— Разорили, антихристы! Ну ничего, а у вас сколько? Четырнадцать? Отцы-святители! Видал, отрок? — обратился он к юнге, стоявшему в дверях. — Вот так, брат, всегда бывает, когда хочешь объегорить ближнего, смотришь, а у самого карман пустой. Уйдем из этого вертепа бесовского облегченные, да зато с чистой совестью.
Отец Исидор надел подрясник и встал.
— В долг поверим, — сказал Новиков. — Куда вы?
— В долг не играю, зачем обременять себя долгами? Да и душно здесь и скверно. Пойду погляжу на мир божий. Ведь вот так сидим в злобе и корысти, столько красоты может пройти мимо глаз наших.
— Что говорит этот жрец? — спросил барон фон Гиллер у. Новикова по-английски.
— Опять впал в полосу раскаяния. Сколько было в банке?
— Восемьдесят три рубля. Получите сорок один рубль. Пятьдесят копеек останутся за мной.
Новиков поморщился, ему претила мелочность барона.
— Оставьте их себе.
— Нет, что вы, мы рисковали одинаковой суммой.
— Ну дьявол с вами. Вам банковать, сейчас ударю на ваш полтинник.
— Пожалуйста. — Барон сдал карты и спросил: — Вы мне что-то хотите сказать, и, кажется, важное? Я вижу по выражению вашего лица.
— Да ничего особенного, опять где-то недалеко ваш пиратский крейсер идет на последних лопатах угля.
— И вы называете такое известие не особенным?
— Что толку. Сейчас он нам не нужен.
— Вы находите? Вас устраивает унизительное положение среди идейных противников?
— Нисколько. Вы забываете, что, пока мы совершаем эту увеселительную прогулку, история работает на нас. Дальний Восток стал сферой притязаний наших союзников…
— Но, господа, — сказал старший механик, — и так жара — мочи нет, а вы ведете разговоры на неизвестном нам языке. Барон, сдавайте. Иду на десятку…
Отец Исидор и Лешка вышли из каюты. Па корме матрос Гусятников рассказывал сказку о солдате Иване и прекрасной царевне Марье, царе Гвидоне и завистливых и бессовестных братьях Ивана. Гусятников рассказывал не спеша, делая большие паузы, когда нюхал табак, чихал и продолжал журчащим тенорком. Сказка была знакомая, матросы много раз слышали ее, но Гусятников каждый раз вводил новые эпизоды.
Журчала маслянистая вода за бортом. Печальная песня, доносившаяся с камбуза, обволакивала клипер грустью.
— Пойдем посидим с матросиками, — предложил юнге отец Исидор, — занятно брешет Гусятников. Сказки у него хорошие, жизненные. О! Слышишь? Иван его хочет не только царевну Марью себе взять, но еще царскую землю поделить промеж мужичков, а братья-то его цареву руку держат. Не хочешь?
— Нет. Я уже знаю, чем кончится.
— Вот и хорошо, коли знаешь. Приятно, когда тебе все известно и огорчений не предвидится.
— Нет, я люблю, когда не известно, что будет.
— Ой, Алексий, божий человек! Опасная эта стезя — неизвестность. Как наше плавание, да и вообще судьба человеческая. Ну иди к своему Лебедю, смутьяну и кудеснику, а я сказочку послушаю.
В радиорубке находилось много матросов, и среди них Громов, Трушин, Зуйков, баталер Невозвратный и Гарри Смит. Матросы расположились на койке, диване и даже на полу. В полнейшей тишине они следили за каждым движением радиста, выражением его лица и прислушивались к еле слышным прерывистым звукам радиосигналов, доносившихся из наушников.
Лешка Головин молча стал у дверного косяка. Радист кивнул ему, снял наушники.
— Ну?.. — не выдержал кто-то из матросов, сидевший в темном углу.
— Ничего особенного: где-то в Бискайском заливе французское судно «Бристоль» посылает «Sos».
— Помоги им господь! — сказал матрос из угла.
Все взволнованно заговорили, обсуждая бедственное положение французских моряков.
— Бискайка — серьезная штука, — сказал в заключение Зуйков. — Нас тоже там потрепало как надо.
Когда все замолчали, радист продолжал:
— К мысу Доброй Надежды идет немецкий крейсер, сигналы его радиостанции очень ясно слышны.
— Ну и пусть себе идет, нам он больно-то нужен, — сказал матрос из угла. — Хоть бы налетел на банку, проклятый, или перевернулся.