Барона фон Гиллера изумил ответ лейтенанта Фелимора:
— Я бы сам мог взорвать, — сказал он. — Вот сейчас, при таком солнце и таком чудесном океане, не задумываясь! Разве не прекрасно уйти так из жизни?
— А ваша Элен?
— О, она поняла бы меня и гордилась всю жизнь!
— В чужих объятиях.
— Не говорите пошлостей!
Барон, вскинув голову, молча повернулся к нему спиной и пошел к себе в каюту. Там он застал Новикова лежащим на койке. Сев на диван, спросил:
— Скажите, лейтенант, неужели все офицеры изъявили согласие погибнуть ради прихоти командира?
— Прихоть? Не думаю, чтобы вы не понимали сути дела.
— Да, но в данном случае массовое самоубийство ничем не было оправдано. Никто бы даже не узнал о вашей гибели.
— И вашей, барон. Последнее вас особенно заботит?
— Безусловно. Дурацкая смерть не входит в мои расчеты.
— Мало кто ее учитывает. А вот командир, этот мягкий, прекраснодушный человек, учел.
— Неужели никто не протестовал?
— Вы говорите наивные вещи: протест в бою против воли командира!
— Допустим, у вас железная дисциплина, ну а после?
— После? Ну как не быть разговорам. Конечно, против наш пастор, затем стармех, и, как ни странно, всеми силами поддерживает в этом командира лейтенант Горохов, не говоря уже о старшем офицере.
— Ну а вы?
— Тогда я здорово выпил и все же не раскаиваюсь. Хороший конец! А вы не были настроены? И почему вас так интересует моральное состояние офицеров?
— Когда-нибудь я напишу книгу.
— Представляю, какой вы там нагородите сентиментальной немецкой чепухи…
Зная, с каким нетерпением его компаньон ожидает новой встречи с «Хервегом», Новиков не упускал случая, чтобы не сделать язвительного замечания. Только что повстречался голландец-десятитысячник, белый, с двумя желтыми полосами на черной трубе. Он прошел недалеко, и несколько матросов на его палубе, красивших шлюпку, оставили работу и приветственно махали руками. Вахтенные на клипере кинулись к борту и в свою очередь приветствовали голландских моряков.
Фон Гиллер послал проклятие.
Новиков заметил:
— Оставьте, барон, всякие надежды.
— Откуда у вас такой пессимистический взгляд?
— Наоборот, оптимистический. После обстрела я утвердился в мнении, что нам нечего рассчитывать на пощаду.
— Вы мой друг, и я…
— Не произносите таких кощунственных слов. К тому же, как вам ни покажется странным, я не смог бы оставить вот этих людей низшей касты, как вы изволили их определить.
— Уверяю, что с крейсера стреляли без всякого намерения попасть в нас.
— Скажите другому. Я артиллерист и видел, как кучно ложились снаряды. Они действительно перешли на поражение. Били всей артиллерией, ураганным огнем!
— Но мы живы!
— Не по их воле. Просто не могли попасть. Что-то произошло с крейсером. Зуйков говорил, что его заливало волной. Да наш капитан ловко сманеврировал.
— «Хервег» развил большую скорость и, естественно, стал на себя брать воду.
— Само собой. Но не исключено, что ваш викинг «Хервег»… — Новиков выразительно опустил палец.
— Это невозможно!
Новиков усмехнулся.
Командир снова занял свое бамбуковое кресло. «История величия и падения Рима» лежала в кармане, специально пришитом сбоку кресла. Воин Андреевич теперь редко раскрывал эту книгу. Как ни велика его история, новые заботы отодвинули на второй план события в Древнем Риме. Каждую минуту мог появиться немецкий рейдер или английский поенный корабль.