Матросы сходились на том, что отец Исидор окончательно решил дело, и, не ввяжись он в драку, пришлось бы еще повозиться малую толику да кое-кому из своих душу богу отдать. На баке разбиралось поведение каждого: от последнего матроса до командира.
Зосима Гусятников сказал:
— Все по-хорошему обошлось. Бились мы как полагается и вот похоронили ребят по морскому обычаю. Командир слова сказал хорошие, каждого помянул, и о чести и славе — все как положено — и предостерег, что, дескать, это вам, матросы, только начало, и придется вам, дескать, класть еще головы за правое дело.
— Как же еще!
— Все по чести, — раздались голоса.
— Кто же говорит, что не по чести. Командир наш — поискать, такого не найдешь, да только не сказал он, что из себя представляет правое дело. За кого биться и голову класть?
— Ты сам пораскинь мозгами, — сказал Громов. — Если у тебя поместья или там завод есть — то и защищай свое состояние. У нас ничего такого нет. Следовательно, дело ясное, за кого идти.
Отец Исидор, глубоко вздохнув, сказал:
— Вы не о войне, а о мире думайте. Смотрите, какая благодать вокруг, море словно шелк. Остров снова показался. Рай земной! У нас под Рязанью тоже места есть не хуже, а почитай лучше. Когда рожь цветет или вечером в сенокосе перепела перекликаются…
Пришел вестовой Стивы Бобрина Сила Нефедов. По обыкновению закурив, он спрятался за спины матросов, жадно прислушиваясь к разговорам, хотя на этот раз он мог вполне сидеть в первом ряду у самого обреза: сегодня на виду у многих он сшиб с фальшборта двух пиратов, не испугавшись ни их истошного воя, ни длинных ножей.
Нефедов о себе и не думал, эпизод с пиратами он воспринимал, как самое пустяшное дело, не заслуживающее внимания.
— Ну, а что мне с ними еще было делать? Обниматься? — сказал он спустя час Феклину, когда тот сообщил, что сам Мамочка заметил, как Нефедов бился на шканцах.
Как всегда, Нефедов болезненно переживал за своего подопечного — Стиву Бобрина и все замечания по его адресу принимал на свой счет. Зуйков, подмигнув товарищам, спросил у вестового:
— Как твой барин, не уснул вдругорядь?
Нефедов махнул рукой и промолчал.
Зуйков продолжал:
— Или перчаточки примеряет?
Неожиданно вестовой заговорил, да так, что все обратились в слух. Обыкновенно на приставания острословов вроде Зуйкова он отвечал междометиями, вздохами да жестами.
— Мой совсем, можно сказать, захирел. Видали, во время панихиды еще форм держал, а как пришел в каюту, сел и за голову взялся. Жалко смотреть. Человек-то он не плохой. Только очень в нем много барства да зазнайства. Ругать меня принялся: почему не разбудил. Если, говорит, во мне сонная отрава сидела, все равно должен был меня на палубу вынести и под пули поставить. Вот ведь что несет — под пули! Сонного! Позор, говорит, всему нашему бобринскому роду. А тут еще Фелимоша зубы скалит. Невдомек ему, что мальчишка терзается, кроет Фелимор на своем языке и, видно, описывает драку, а сам раненый, ему разбойник по ребрам ножом прошелся, слегка правда. Моему и завидно. Отличиться ведь мог. А оно — боком вышло отличие, а только один конфуз. Тоже надо входить в его положение. Кто он сейчас? Одно слово — ни то ни се. И не офицер, и не матрос, хоть и китель офицерский носит. И что его еще бьет по амбиции, так это то, что он, скажем, меня, евонного вестового, не может отделать по первое число, потому как я ему сдачи могу дать, — и под суд меня отдать не имеет права. Гардемарину матрос не обязан подчиняться. Все такие дела ему под печенки подпирают. Приду, говорит, во Владивосток и спишусь в белую армию, потому белое дело — чистое.
После такой длинной и содержательной речи Нефедов «задраил все люки», как говорят матросы. Как ни приставали к ному с расспросами, что он сам намерен делать дома: увяжется ли за своим барином и тоже пойдет защищать «белое дело» или наметил свою стежку, он только нервно попыхивал цигаркой да махал рукой.