Барон фон Гиллер снова воспрянул духом. Он хорошо знает, что теперь находится в полной безопасности, и уверен, что еще представится случай или бежать, или захватить корабль. Вчера Стива Бобрин сказал, что радист докладывал командиру, что слышал позывные рейдера. По всей вероятности, командир крейсера получил приказание уйти в тропики, и он также избегает «проторенных» морских дорог.
Барон досадовал, что, слишком уверенный в скорой встрече с «Хервегом», не сообщил командиру крейсера о цели плавания «Ориона».
В дни неудач, когда нервы у обоих были напряжены до предела, оп совсем было поссорился с артиллерийским офицером. Теперь, с большим тактом играя на слабостях самолюбивого офицера, он восстанавливал отношения, уверял при каждом удобном случае, что у них общие враги и одна цель, что командир не считается с убеждениями людей, верных присяге, и что Новиков, по существу, такой же пленник, как и он, барон фон Гиллер, и поэтому они должны держаться «плечом к плечу». Артиллерийский офицер поджимал тонкие губы, усмехался, и, хотя не верил в дружеские чувства барона, все же ему было приятно, что нашелся человек, который понимает его намерения и дает им верную оценку. В конце концов он стал ему необходим и как умный собеседник и как собутыльник, хотя капитан-цур-зее пил «деликатно» и читал рацеи о вреде алкоголя.
Прошел лейтенант Фелимор, первым, как положено по чину, приветствовал пленного капитана. Барон фон Гиллер церемонно ответил на приветствие и сделал замечание по поводу отличной погоды. Фелимор чем-то, наверное молодостью и резкостью суждений, напоминал несчастного Лемана и потому был до крайности неприятен барону. И все же барон расточал ему самые лучезарные улыбки и всегда, как и Новикову, подчеркивал сходность их судеб, намекая на необходимость держаться вместе. Фелимор делал вид, что не понимает намеков.
Возле пленного изнывал от тоски вестовой, жадно ловя разговоры матросов. Больше всего он любил, сидя в стороне на баке и покуривая махорку, слушать бойких на язык товарищей, и особенно радиста, когда тот сообщал «телеграммы». А сейчас он весь день, как привязанный, ходит за немцем, хорошо хоть ночью подменяют: часового ставят.
— Ну как твой младенец, ножку не занозил? — окликнул Зуйков.
Матросы покатываются от смеха.
— Как ты теперь нянька, то холь его и ласкай да грудью корми.
Вестовой махнул рукой и стал делать знаки барону: пора уходить, скоро обед, и вообще неподходящее место они выбрали для прогулки.
Барон фон Гиллер, сохраняя невозмутимую холодность в лице, медленно пошел к трапу, за ним засеменил вестовой, болезненно морщась при каждом новом взрыве смеха.
Кок Мироненко пронес на мостик пробу. Он в белоснежном фартуке и таком же колпаке, надеваемом только для этих торжественных минут. Его полное лицо с отвислыми усами лоснилось от пота, он выступал осторожно, чтобы, боже упаси, не расплескать борщ. Кок благополучно ступил на мостик, не пролив на палубу ни одной капли. Навстречу ему поднялся командир, подошел и старший офицер. Кок протянул деревянные ложки. Оба зачерпнули янтарного борща, отхлебнули и, посмотрев друг на друга, сказали одновременно: «Мда». Затем зачерпнули еще по одной ложке. Попробовали и разварной пшенной каши.
— Очень вкусно! — одобрил командир. — Можно подавать.
Круглый лик Мироненко залился счастливым румянцем.
— Спасибочки, — говорит он певучим баритоном, будто не он сварил вкусные щи, а командир.
Кок ушел.
— Отличный человек, — сказал командир. — Лирик по натуре. Какой голос!
— Мог бы петь в опере, как Шаляпин.
— Вот видите? А кто Шаляпин? Кто Горький?
Оба задумались. История Рима лежит на палубе у ног командира. Воин Андреевич смотрит на ровный след клипера, теряющийся в волнах. Погода стоит прекрасная, как всегда в этих широтах, ветер гонит корабль к экватору.
За видимым спокойствием и даже беспечностью командир скрывает глубокую тревогу. Англичане высадились в Мурманске. Японцы готовятся оккупировать, Сибирь, немцы захватили Украину. Что будет с Россией, пока он, обойдя землю, придет во Владивосток?
На «Орионе» также неспокойно. Здесь теперь уже явно определились две враждебные партии. В каюте радиста и открыто на баке собирается кружок, сочувствующий социал-демократам, вернее, большевикам. Там у них верховодят Лебедь и Громов. Приверженцы монархического строя во главе с Брюшковым тоже проводят сходки в кубриках и на палубе. Новиков негласно возглавляет всю эту организацию и вербует новых членов среди машинной команды. Машинисты пухнут от безделья, вот и возомнили себя спасителями отечества. Даже добрейший Андрей Андреевич Куколь вчера за ужином закатил целую речь о «незыблемости самодержавия в России».