«Орион» вошел в экваториальную штилевую полосу. Солнце так накаливало палубу, что по ней нельзя было ходить босиком, и ее часто поливали забортной водой. Ветер то надолго стихал, то слабо веял с разных направлений. Командир приказал поднять пары, и клипер с голыми мачтами пошел прежним курсом, делая около шести узлов. Не слышно было привычного свиста ветра в такелаже и шума волн за бортом. В этой тишине каждый громкий звук больно отдавался в ушах, и матросы стали говорить приглушенными голосами. Свободные от вахты теперь днем не задерживались на баке возле обреза с водой, а, наскоро покурив, уходили в кубрик, где хотя и было душно, но все же палуба защищала от неистового солнца, а в открытые с обоих бортов иллюминаторы проходил приятный сквознячок.
В этот изнуряющий день Лешка Головин не находил себе места, работа валилась из рук: он был хороший такелажник, мастерски сращивал концы и вязал маты. Без дела нельзя было сидеть подвахтенному, и он, поторчав на юте, где матросы, вяло перебрасываясь словами, сшивали новый грот, пошел на палубу. Заглянул в камбуз, там коки отбирали пшено на длинном столе, пот градом катился с их лоснящихся лиц.
Старший кок Мироненко с мокрыми, обвисшими усами посмотрел на Лешку и сказал, печально улыбнувшись:
— Во пекло! — И неожиданно затянул унылую песню. В ней сквозила такая тоска, что мальчику стало невмоготу, и он поспешно поднялся на палубу.
Ветерок, создаваемый ходом клипера, приносил обманчивую прохладу. Навстречу «Ориону» шла мертвая зыбь — синие, просвечивающие на вершинах валы отражали свет солнца и пылающего неба, на них больно было смотреть. Юнга в надежде обвел взглядом горизонт: не покажется ли облачко. Но в небе будто стояла золотистая пыль.
Оставалось еще три интересных места на корабле, куда стоило заглянуть: радиорубка, кубрик машинной команды и каюта старшего механика. «Схожу сначала к „духам“», — решил Лешка и, не откладывая, побежал деловой рысцой на корму: «гулять» на клипере не полагалось.
На мостике под тентом сидел в своем кресле командир и о чем-то разговаривал с вахтенным начальником Гороховым. Лешка пробежал по левому борту и заглянул в каюту старшего механика. Обыкновенно оттуда его быстро выставляли, все же ему удавалось понаблюдать, как играют офицеры на большие деньги, и даже прикинуть, сколько стоит в банке, а потом рассказать на баке матросам.
В каюте старшего механика двери стояли раскрытыми настежь. Шла игра в двадцать одно. Отец Исидор в одной сорочке и кальсонах в синюю полоску метал банк.
— Господи, не оставь раба твоего, — сказал он и смачно шлепнул картой но столу. — Девятнадцать! А у вас!
Новиков швырнул карты и положил золотой на кучку денег посреди стола.
— Ну а вам, Андрей Андреевич?
— Как всегда — рублик, — ответил старший механик и осторожно взял протянутую карту. — Извольте! — Он раскрыл обе карты: — Двадцать одно.
— Безобразие, вы только игру сбиваете, — напустился на него артиллерийский офицер. — Кто идет на рубль, имея на руках туз?
— Такой уж у меня порядок, играю не для выигрыша.
— Истинно мудрая речь. Не в деньгах счастье, — изрек иеромонах и вопросительно посмотрел на третьего партнера — младшего механика Белкина.
— На трешку, отче.
— Благословляю, сын мой.
Машинист выиграл и, захохотав, взял из кучки три рубля.
Банкомет покачал головой:
— Нет чтобы проиграть своему пастырю.
— Так вы ж благословили!
— Благословил? Ты меня благословил, бери и помалкивай, сейчас этот супостат в раззор меня разорит. — Он выжидающе посмотрел на барона фон Гиллера, который шептался с Новиковым. Капитан-цур-зее протянул растопыренную ладонь над деньгами.
— Ва-банк!
— Что это он бормочет? — испуганно спросил отец Исидор у артиллерийского офицера.
— Не придуривайтесь, отец, всем понятно, что барон идет на все.
— А ответ есть?
— Не хватит, я отвечаю.
— Ах, вон что! Вдвоем разорить меня задумали? Господь не допустит. На! — Он швырнул карту на стол. — Ну, немчура, вишь, как с одной паршивой марки разыгрался, по миру пустит, сатана нерусская.