Утром к «Ориону», уже принявшему свой прежний элегантный вид, подошел катамаран с делегацией из восьми человек. Ее возглавлял Голубой Ли. В числе приехавших находился и Рюккерт с обрюзгшим лицом, но совершенно трезвый. Он выполнял роль переводчика, хотя не знал ни слова по-малайски. Ему предоставили возможность говорить все что угодно, конечно, в интересах их общего дела. Вся делегация состояла из главарей мелких разбойничьих шаек, приглашенных Голубым Ли для проведения операции по захвату клипера. Он их привез, чтобы заинтересовать в предстоящем деле. И делегаты удовлетворенно кивали головами. Им нравился корабль; судя по осадке, в его трюмах находился полный груз, и если это оружие, то стоимость его очень высока: местные шейхи, вожди племен очень нуждаются в нем. Беспокоило их только большое количество команды, но Голубой Ли разработал хороший план, и эти большие сильные люди выйдут из игры до начала атаки, и самое трудное, что ожидает нападающую сторону, — это сбрасывать их за борт.
Трезвый Рюккерт хмурился и говорил, словно выдавливал из себя слова:
— Вот эти головорезы… попросили меня… передать вам… приглашение на их праздник… Сегодня вечером… Танцы… что-то вроде мистерий о любовных похождениях Шивы… Они благодарны вам за исцеление их сородича… Хотя жизнь для них… не такая уж ценность… — на этом он замолчал и предоставил возможность делегатам изъясняться на местном диалекте и расточать улыбки.
Барон фон Гиллер молча присутствовал при этой сцене, поблескивая золотыми зубами, и, только когда делегация направилась к трапу, он подошел к Рюккерту и сказал:
— До завтра, герр Шмидт.
— А разве вы не будете на празднике?
— Возможно, но недолго. Мне хочется провести последнюю ночь у друзей, у людей, спасших мне жизнь, предоставивших кров над головой.
Рюккерту показалось, что барон переигрывает, и не понравилось, что старший офицер брезгливо поморщился при его слащавых словах.
— Как вам будет угодно, — сказал он холодно и с омерзением подумал, что если не бросит пить, то окончательно перейдет грань и станет законченным негодяем. «Будто я уже не законченный», — подумал он, и его охватило томительное желание выпить, и в этом он видел и избавление от угрызений совести, и добровольное наказание за все свои прегрешения. И еще одна мысль возникла в его разламывающейся с похмелья голове: барон в тысячу раз ниже его как личность, хотя и кичится чистотой своей крови и верностью идеалам. «Какие, к дьяволу, идеалы… Их у нас не больше, чем у этих пиратов, только подлость мы научились прикрывать словесной позолоченной шелухой».
Малайцы и тараджи с благоговейным страхом смотрели на Рюккерта. Его багровое лицо, подергиваемое судорогами, являлось для них верным признаком того, что в это время среди них находится богиня смерти Кали и в образе устрашающей богини Бхавани вселяется в этого избранника. Такой человек незаменим в бою, он стоит сотни воинов, и его можно с уверенностью посылать в самые опасные места. Все они в эти минуты уверились, что «краснолицый» — именно тот человек, с чьей помощью они захватят корабль.
— Какие славные люди, — сказал Воин Андреевич, когда катамаран отошел от борта клипера. — А как вам нравится наш барон? Вы заметили, Николай Павлович, как на его лице отразилось даже что-то вроде огорчения, когда он выражал сожаление, что не может побыть с нами.
— Не знаю, не знаю почему, но я все еще не раскаиваюсь в своем мнении относительно барона. И вот сейчас вы уловили в его лице сожаление о предстоящей разлуке, а я — фальшь. Может, потому, что я не люблю сентиментальных немцев.
— И я сентиментален, Николай Павлович, и не вижу в этом ничего зазорного.
— Нет, вы другое. Вы не сентиментальны, а доверчивы, вам нравится открывать в человеке хорошие черты.
— Грешен. Люблю, мамочка моя, и это вы верно подметили. Хотя, не скрою, довольно часто ошибаюсь, и все же во мне не иссякает вера в прекрасные тайники человеческой души.
— Извините, ради бога. Но кому не приятно убеждаться в хороших сторонах окружающих? И я бы хотел, да в данном случае меня преследует мысль, что он все время настороже, что-то замышляет, какую-то гадость, и если не делает ее, то лишь потому, что считает: время еще не пришло.
— Нет, вы неисправимы, голубчик. Вообще вы человек справедливый, недаром вас любят матросы, но в данном случае… Знаю, что вами движет благородная цель оградить всех пас от опасности, хотя какая опасность? Что он может! Ну, хорошо. Завтра он съедет на берег, и у нас воцарится прежнее доброе согласие.