Вся природа живет, наслаждается и снова, без конца, жаждет своих неизбывных радостей, своих извечных наслаждений, поет свою изначальную хвалу, свою прекраснейшую песнь песней, великое словословие молодости, красоте и силе...
Кладбище, — место горьчайших слез и тяжкого, неизбывного человеческого горя, —полно ликования и живого, здорового трепетания радостной жизни, невольных восторгов бытия.
Сторожа копают новые могилы. Выкопали одну. Легко, споро идет работа: в такой день копать мягкую, податливую землю — не труд, а развлечение. На голове широкополая шляпа, ворот рубахи расстегнут, рукава засучены, и ветерок ласково обвевает горячее, чуть влажное тело. Сами собою напрягаются мускулы, и весело взлетают на вверх комья могильной земли. Хочется петь, балагурить, смеяться; и если-бы не сознание исполняемой работы, оба сторожа, старый и молодой, давно-бы уже залились разудалою песнью...
Вся природа поет, радуется, веселится; неглубокая яма пахнет свежею землею, а на краю ее на холмике мягкой, желтой глины уже чирикают и копошатся непоседливые воробьи...
Издалека показалась траурная процессия, на колокольне гулко, стараясь быть печально-минорным, задребезжал старый колокол.
Тело лежит в гробу, чисто омытое, парадно одетое, строгое, чуждое. Бывшее человеком, оно теперь также мало подобно ему, как гипсовая маска — скульптурному портрету. Что-то ушло из этих форм, точно запах цветка, увядшего в жаркий полдень, точно окраска радужной бабочки, попавшей в руки ребенка. Ушло из тела что-то неведомое, непонятное, и тело стало чуждым, незнакомым, загадочным.
Глухие рыдания окружают чисто сработанный, нарядный, с претензией на последнюю роскошь гроб. Тупые, короткие удары молотка, точно далекие удары барабана, сливаются с песней последнего прощания.
Рыдания становятся явственнее... Голубой, сладковатый дымок щекочет ноздри, першит в глотке... Солнце припекает непокрытые головы, жжет плечи, и ленивая истома, и сакраментальная грусть охватывают даже наиболее спокойных и безучастных в толпе провожающих. Со стороны кажется, что они вспоминают что-то далекое, красивое и тихо переживают это мелькнувшее когда-то случайное счастье.
Четкою дробью выстукивают мягкие комья земли по гулкому, словно пустому, гробу и быстро сравнивают края ямы с землею. Еще несколько широких взмахов лопатами, и на месте ямы возвышается свежий холмик, ровный, правильный, аккуратный... Еще несколько мгновений, и земляной холмик превращается в пышный цветочный газон. Пирамидою лежат искусно связанные в круги пышные цветы, перевязанные широкими, блестящими лентами с крупными на них печатными буквами... Привычные руки похоронных специалистов красиво, в порядке разложили цветы по свежему земляному холмику, задрапировали его нарядными лентами, точно домовитая хозяйка принарядила к празднику свою маленькую, убогую квартирку, скрывши старенькие, вылинявшие материи и обои под чистенькими, свежими накидочками, картинками, букетиками и прочими нестоющими, но веселенькими безделушками...
Ярко, радостно горят на солнце красавцы-цветы, красиво извиваются ленты и пестрят своими печатными буквами. Запах ладана смешался с ароматами цветов, умирающих и пышно цветущих вокруг, за узорными решетками, со свежестью разрыхленной земли, и легче дышат груди, и в глазах уже зажигается сдерживаемая радость жизни.
Париж, 1911 г.
Зимней ночью
Зябко!...
Землю кроют густые, тяжелые хлопья снега. Ветер гудит тягуче, одиноко. В щели окон тянет холодною сыростью и потные стекла льют в комнату таинственный, сумеречный туман.
Серая, щемящая тоска нудит душу, застилает ум беспричинною грустью, родит мрачные предчувствия и тяжелые воспоминания.
Из углов, из-за картин, из под мебели отовсюду тянутся черные, бесформенные тени, злые, угрюмые. Робко крадутся и воровато дрожат... Неуютно, незнакомо вырисовываются расплывающиеся предметы.
Густеет мрак, и исчезают стены. Комната становится меньше, тяжелее, таинственнее, и зловещие, фантастические тени смыкаются в тесный круг. Шевелятся, словно седые клочья вековой паутины! Колышутся без шума, без ветра, точно легкий прибрежный челнок на одинокой волне. Бог весть откуда, явилась она слабым отголоском грозно бушующей бури...
Далеко-далеко ревет и тяжко бьется косматый зверь! Яростно свирепеет встревоженная бездна. В лютой злобе кидается тяжелыми прыжками в низкое, густое, грозное небо. Падает, разбивается, рычит, низко клонит свою седую гриву, кличет соратников и снова кидается в безумный бой.