– Ты хочешь, чтобы я был ребенком, но боишься посмотреть на меня лишний раз! – То была самая серьезная наша ссора. Я с отвратительной отчетливостью помню каждое наше слово, произнесенное тогда.
– Пойми, черт возьми, ты долбанный ребенок! Я не хочу быть педофилом!
– Что ты несешь? Я не прошу тебя ни о чем, кроме того, чтобы ты перестала вести себя так, как будто мы едва знакомы!
– Я не могу- не могу! Я хочу нормальной жизни! – Сколько раз я проклинала себя за эти слова. Расти ничего мне не ответил, молча выйдя из комнаты. Он пришел только к ужину. Поели в тишине.
– Я знаю, чего ты хочешь. Тебе нужен мужчина, тебе нужно чертово нормальное тело. Думаешь, я этого не хочу? Думаешь, мне нравится этот психодел?
– При чем тут тело? – Взвилась я.
– Да потому что именно это тебя коробит, но пойми наконец, что кем бы я ни был – мальчиком, или стариком, я это и есть я, и никто другой! Тебе нужен секс? Или чего ты хочешь?
– Я хочу быть с тобой!
– Ты и так со мной! Ты просишь меня обращаться, но не можешь общаться со мной. Ты хочешь нормальной жизни, которой у нас не может быть. – Мне ужасно хотелось заплакать, обнять его, но передо мной сидел ребенок. – Давай, давай я буду тем, кем должен быть.
– Нет!
– Но я не хочу такой жизни, Мэл! Я хочу быть с тобой. Как тогда, когда мы только познакомились! Я хочу снова видеть тебя счастливой и беззаботной. – Он обратился и подошел ко мне, обнял мою голову и прижал к себе. – Мэл, – тихо позвал он, я не могла ничего ответить.
– Обратись. – Он покачал головой, отказываясь.
– Обратись! – Закричала я, а он сжал меня еще крепче.
– Нет, я буду таким до конца, насколько меня хватит. – И он был, док. Был до самого конца, как бы я ни просила его, он оставался собой. Он старел, неумолимо, так быстро, все ускоряясь. Мы видели все новые морщины, все новые болезни нападали на него, его волосы редели и седели, зубы выпадали – время сжирало его. Как бы я не просила – он оставался собой. Это дикое упрямство сводило его в могилу, а меня с ума.
Его хватило на полтора года. Он умер старым, очень старым в возрасте 25 лет. Он был со мной на финале конкурса(тогда он выглядел уже за 40). Мы победили. Ту песню я, конечно же, посвятила Расти. И мы победили. А еще мы так и не сказали прощай.
Док, я знаю, ты считаешь меня сумасшедшей, но под моим матрасом ты найдешь много наших с Расти фотографий. Ты не сможешь вылечить меня, потому что тоска не лечится. Я всегда буду чувствовать себя виноватой за то, что Расти умер так рано; за все те слова, что наговорила ему когда-либо; за то, что не верила и предала; за весь эгоизм по отношению к нему. Я буду винить себя за то, что сожгла его меньше чем за три года.
P.S. Мы никогда не скажем «Прощай», док.
Темные грезы
Предчувствия обострили восприятие. Но я все равно плохо вижу в темноте. Снова ее голос. Красивый, низкий, с хрипцой. Кто она? Странная, бесконечно странная и загадочная женщина. А еще мы ее боимся. Такую прекрасную и умную, спокойно-расчетливую. Мила, кто же ты? Почему мы должны повиноваться тебе? Почему мы не уйдем отсюда? Даже зная о том, кто ты на самом деле. Мила, чем ты так надежно привязала нас к тебе?
Она была высокой, стройной, соблазнительной, а еще в ней чувствовалась безграничная сила и воля. Жаль, что она была сумасшедшей. Но мы все такими были. Она повиновалась своей болезни, а мы, в свою очередь, – Миле. Но была ли она больна? Может быть, просто одержима какой-то идеей? Нет, это тоже болезнь… Она абсолютно точно больна.
Была ли она медиком по образованию или же самоучкой – я точно не знаю, но, скорее всего, у нее был соответствующий диплом. В одном я уверена точно: Мила очень усердно и старательно училась в свое время, ибо только она так точно знала какие препараты нужно применять для достижения определенных целей. Порой она нас даже лечила. Всегда было до тошноты страшно принимать лекарства от нее: уж кто если не мы знали, КАК действуют некоторые смеси и как ловко она их готовит, а потом с каким удовольствием наблюдает за результатом. Мила… До чего она злилась, читая в наших остекленевших от ужаса глазах дикий, животный страх.