Выбрать главу

– Я не поеду к госпоже Лалькад, Ален.

– Нет, вы поедете, Анни.

– Я буду чувствовать себя там совсем одинокой, мне будет так грустно после вашего отъезда…

– Так грустно… из скромности я не стану спорить с вами. Но вы отнюдь не будете там одиноки. С вами будут Марта и Леон.

– Я поступлю, как вы скажете.

– Вдумайтесь в то, что я вам говорю, дорогое дитя, вам не следует смотреть на мои весьма полезные советы как на непосильное бремя. Вечер у госпожи Лалькад надлежит рассматривать… как праздник искусств, и ваше отсутствие только порадует наших недругов… Нельзя пренебрегать этим любезным домом, возможно, единственным, где люди света могут, ничем не рискуя, общаться с лучшими представителями артистического мира… Если бы вы только не стремились всегда оставаться в тени, вы, быть может, могли бы быть представлены графине Греффюль…

– Как вы сказали?

– Но я никак не надеюсь, что вы, особенно в моё отсутствие, сумеете обратить на себя внимание… Одним словом!..

– Что мне надеть?

– Ваше белое платье со сборчатым поясом мне кажется созданным для этого вечера. Туалет должен быть очень простой, Анни. Вы увидите у госпожи Лалькад немало причёсок от Жисмонда и платьев от Лапарсери… Вы должны выделяться своим строгим стилем… Будьте просты и скромны, как всегда. Вы не нуждаетесь ни в каких переменах. Это очень лестный для вас комплимент, вы согласны?

Очень лестный, конечно, и я по достоинству его оценила.

Разговор этот произошёл около двух недель назад.

А я как сейчас слышу слова Алена, его уверенный, не знающий сомнений голос.

Я надену сегодня своё белое платье и на вечере у госпожи Лалькад буду смотреть, как гости в маскарадных костюмах станут разыгрывать пантомимы под грустную и легкомысленную музыку Форе… Представляю себе, как счастлива Марта, она должна заменить– почти без подготовки – схватившую насморк хорошенькую маркизу… За двое суток моя золовка сумела перебрать десятки блестящих переливающихся шёлковых тканей, заказать корсет на китовом усе, просмотреть массу гравюр, побывать у знаменитого парикмахера и прорепетировать ригодон…

– Сколько народу, Леон!

– Да. Я видел экипажи Воронцовых, Гурко и ещё… Будьте добры, Анни, застегните мне перчатку…

– Какие узкие перчатки вы носите!

– Вы ошибаетесь, Анни, просто я надеваю эту пару впервые. Перчаточница мне всегда говорит: «Сударь, у вас руки мягче воска…»

На этот раз его кокетство не вызывает у меня даже улыбки. Бедняга так гордится своими маленькими руками и ногами, что готов пойти на любые пытки, но ни под каким видом не согласится надеть ботинки или перчатки даже на четверть номера больше.

В оранжерею, превращённую в гардероб, устремляется такой поток светлых манто, что я даже начинаю надеяться, что мы отсюда никогда не выберемся… Леон медленно, но неуклонно локтями прокладывает мне дорогу. Очевидно, я в конце концов и окажусь в зале, но что останется от моего платья… Где бы мне отыскать хоть какой-нибудь уголок зеркальца, я уверена, что лента, стягивающая мои волосы на затылке, развязывается… Между двумя пышными и богато разодетыми дамами я вижу кусочек своего отражения: худенькая, смуглая, похожая на креолку, да, это Анни с её кроткими и покорными, неправдоподобно покорными голубыми глазами, глазами цвета пламени газового ночника.

– Очень, очень недурно. Вы прекрасно смотритесь, побитое дитя!

Теперь я вижу в зеркале возле своего отражения гибкую фигуру Клодины, на ней жёлтое, вспыхивающее, словно пламя, с узким глубоким вырезом платье…

Я оборачиваюсь и довольно глупо спрашиваю у неё:

– Я потеряла Леона… Вы не видели его? Жёлтая дьяволица весело смеётся:

– Честное слово, он не сидит у меня в кармане. Он вам и впрямь очень нужен?

– Кто?

– Господин Леон.

– Дело в том… Марта сегодня участвует в спектакле, и со мной только он.

– А он, быть может, скончался, – загробным голосом говорит Клодина. – Я буду оберегать вас не хуже, чем он. Мы усядемся с вами и станем любоваться жирными плечами декольтированных старух и побьём их, если только они вздумают разговаривать, когда будет играть музыка, а потом я съем всю клубнику в буфете!

Соблазнительная программа или, вернее, не допускающий возражения тон, которым она её предложила, вынуждают меня согласиться. Опустив голову, я робко вхожу в просторную мастерскую, где принимает гостей и пишет свои картины госпожа Лалькад. Мастерская завалена цветами…

– Сегодня приглашены все её модели.

…Бог мой, сколько прелестных женских головок, и стоит появиться новой заслуживающей внимание посетительнице, как все они поворачиваются в её сторону, словно поле цветущего мака склоняется под порывами ветра…

– Мы ни за что не найдём себе места, Клодина!

– Как бы не так!

Весёлая бесцеремонность Клодины не знает преград. Сперва она отвоёвывает полстула, потом ёрзает на нём до тех пор, пока весь стул не оказывается в её распоряжении, и я кое-как устраиваюсь рядом с ней.

– Ну что я вам говорила? Взгляните, как красиво расписан гирляндами занавес! Как хорошо, что сейчас он опущен! А вот и Валентина Шесне в красном, и глаза у неё под цвет платья, красные, как у кролика… А правда, что Марта играет сегодня? А вот, взгляните, Анни, и сама госпожа Лалькад, она здоровается с нами через головы пятидесяти трёх дам. Добрый вечер, сударыня! Добрый вечер! Да, да, мы здесь очень хорошо устроились. Наши зады висят на три четверти, и это уже неплохо!

– Вас могут услышать, Клодина!

– Ну и пусть себе слушают, – отвечает сия опасная особа. – Я не говорю ничего дурного, да и сердце у меня чистое, и умываюсь я каждый день… Вот так. Добрый вечер, жирная пиявка Можи! Он явился взглянуть на Марту, декольтированную до глубины души, и, возможно, заодно послушать музыку… Ба! Как хороша сегодня Роз-Шу! Держу пари, что в трёх шагах вы не сможете различить, где кончается у неё шея и начинается розовое платье. Сколько превосходного мяса! Если считать по четыре су за фунт, то тут его по крайней мере на сто тысяч франков! Нет, не пытайтесь определить, сколько это составит кило… А вот и Рено, там, в дверях.

Её голос невольно сразу теплеет.

– Я ничего не вижу.

– Я тоже, лишь кончик усов, но я знаю, что это усы Рено.

Да, она знает, что это он. Как маленький любящий, пылкий зверёк, она чутьём безошибочно угадывает его присутствие в нагретом человеческим дыханием воздухе, полном запахов духов и женских тел… Ах, мне всегда становится грустно, когда я вижу, как они любят друг друга!

Вдруг электричество гаснет, от неожиданности все громко ахают, как ахает толпа, когда запускают первую ракету 14 июля, и тут же неугомонная болтовня стихает. Занавес ещё опущен, но за сценой уже слышатся стаккато арф, дребезжащие звуки мандолин и тихое пение; наконец занавес медленно поднимается.

– О, как это мне нравится, – шепчет в восторге Клодина.

На зеленоватом фоне парка в томных позах, словно они только что вернулись с Киферы, полулежат Аминта, Тирсис, Клитандр, Цидалез, Аббат, Простушка и Пройдоха. В изящном платье с фижмами плавно покачивается на качелях пастушка, к ней простирает руки пастушок в фиолетовом костюме. А рядом, низко-низко склонившись над клавесином, перелистывает ноты красавица, она вслушивается в тихую печальную песенку, рождающуюся под гибкими пальцами её возлюбленного… И вот, словно по волшебству, исчезают разочарованные мечтатели, умолкает то весёлая, то недоверчиво-грустная музыка, их сменяют задорные аккорды ригодона.

– Какая жалость, – вздыхает Клодина.