Обед прошел в теплой, дружественной обстановке: разгоряченный встречей Леклер был в ударе, тосты следовали один за другим, эрготоу охладился достаточно, поросенок попался на редкость вкусный, и даже Жужу, постучав-постучав, наконец принюхалась и – потребовала текилы…
– Сэм, – придвинулся ко мне Леклер. Обед несколько затянулся: еплая ночь уже властно легла на кусты и пальмы, как сумасшедшие орали цикады, и лишь пламя выгорающего костра еще вяло боролось с темнотой. – Послушай-ка, Сэм… – Он покосился на сладко спавшую на скамье, рядом с ополовиненной бутылкой текилы мадам Цуцулькевич. – Между прочим, я тебя сегодня по телевизору видел. За полчаса до того, как вы прилетели. Я ничего такого не имею в виду, но… – Бравый Жак покосился в свой стакан и отправил остатки эрготоу в глотку. Звучно крякнул и тряхнул башкой. – Что ты скажешь по поводу того, что тебя двое? Я-то не против, у тебя работа такая, но… ты знаешь, эти обыватели, они могут тебя не так понять. Видишь ли… – Нетвердой рукой он нащупал сигару. – Обычно так не бывает, чтобы одного человека было сразу двое. Двое – это перебор. Ты не находишь?
– Жак! – отвечал я, оторвав наконец голову от стола. – Жак, ты чертовски прав. Двое – это слишком. Я терпеть не могу, когда такое случается. Ну… ты помнишь – роботы и все такое…
– А! Я так и знал! Этот… как его, гада? Вайпер! Он и из меня робота сделал, но ты оказался настоящим другом и его застрелил! – Леклер хлопнул меня по плечу, отчего я чуть не свалился со скамьи. – И что ты думаешь по этому поводу предпринять? Ты же не собираешься оставить все как есть?
– Ни в коем случае! Я по этому поводу так много думаю, особенно думаю предпринять, что просто голова… пухнет. Уже всего столько напредпринимал, вот она знает, но совершенно ясно, что… как есть это оставлять ни в коем случае нельзя! Надо еще! – Я рассеянно поискал на столе пиво, не нашел и с риском для жизни навестил холодильник. – Жак… Эта проклятая бутылка… Что обычно делают, чтобы ее открыть? Что для этого предпринимают?
Леклер со второй попытки ухватил бутылку и походя избавил ее от крышки вместе с горлышком. Некоторое время глубокомысленно смотрел на текущую по пальцам пену.
– Забавно… – наконец решил он. – В последнее время делают какие-то удивительно хлипкие бутылки. Я тебе говорю, Сэм: не бутылки, а черт знает что!.. Так о чем мы, собственно? – И широким взмахом Жак отправил пиво в ночь.
Из темноты раздался болезненный вопль.
– Во! – Леклер воздел толстый палец к звездам. – Ты слышал, Сэм, ты слышал? Там кто-то есть!
– Определенно есть, Жак! – подтвердил я уверенно, а ведь вы знаете, что с наблюдательностью у меня все в порядке. – Он кричал!
– А вдруг это тоже ты? Еще один?
– Есть только один способ проверить. Давай его поймаем?
– Давай! – И поскольку у Леклера слово еще никогда не расходилось с делом, он тут же вскочил и ринулся туда, откуда, по его мнению, кричали, а я заинтересованно, но гораздо менее твердо (похоже, действительно старею) последовал за ним.
Жак врезался в кусты, преодолел их с легкостью боевой машины пехоты и исчез в зарослях табака – только треск стоял.
– Ага! – донесся до меня торжествующий вопль и следом невнятное, но жалобное повизгивание. – Попался, рахиминист паршивый! – И тут же мне под ноги из зарослей вылетел какой-то бородатый тип. – Держи его, Сэм, чтоб не сбег!
Будучи подтащен за шиворот к костру и рассмотрен, пойманный оказался вовсе не рахиминистом, а нечистым стариканом со спутанной бородой и воровато бегающим взглядом; старикан был одет в шерстистые диковинные одежды – достаточно длинные, но в то же время производящие впечатление найденных на помойке. Впрочем, приглядевшись, я понял, что на старикане – подпоясанное и равное одеяло из поезда дальнего следования; по краю даже сохранилось вышитое желтыми нитками название экспресса, неразборчивое в виду темноты.
– Отпустите, люди добрые, – прикрывая голову руками, тоскливо забубнил скорчившийся на земле старикан. По всему чувствовалось, что к подобной формулировке он прибегает далеко не в первый раз. – Явите старцу добротолюбие.
– А, это ты, Зяма, – на свету появился Леклер. – Опять ночами по моим плантациям ползаешь? Ну-ка, иди сюда! – Жак ухватил старикана, поднял в воздух, отчего тот тонко, заученно взвизгнул, и сильно потряс. На землю посыпались табачные листья. – Видал? – Кивнул мне Жак. – Постоянно табак ворует.
– Ой! Ой! Ой! – причитал трясомый. – Не гневайтесь, Леклер-батюшка! Не корысти ради, а по причине крайней бедности!..
– Молчи лучше, Зяма! – велел Жак и старикан по имени Зяма тут же заткнулся. – Не гневи меня понапрасну! Я тебе про частную собственность разъяснял? Разъяснял! Про принцип «деньги-товар-деньги» рассказывал? Рассказывал! А ты что? Дать бы тебе в лоб, Зяма… – От такой перспективы висящий в его руке старикан живо поджал ноги и вообще по возможности скорчился. – Нет на тебя моего терпения. Ночь посидишь в подвале, а утром доставлю тебя к вашему Поликарпычу, пусть сам с тобой разбирается! – И Леклер утащил верещащего «только не это! только не это!» пленника в дом.