— Не печальтесь, тату, вернемся казаками! — крикнул хлопец из задних рядов.
Впервые чернобыльский отряд вступил в бой в Радомышле, под Житомиром, принадлежавшим Адаму Киселю. Разведка сообщила, что в местечке шляхта сколотила хоругвь и всех, кто только заговорит о воле, бьет и вешает, потому в селах вокруг до сих пор тихо, но пан уже выехал на Волынь, в Гощу. В хоругви этой с полсотни человек. В чернобыльском отряде было уже больше, но только половина была кое-как вооружена, а остальные размахивали вилами или косами. Между тем объехать Радомышль никак нельзя было.
— Ну, так как нам быть, Ярина? — встревоженно посмотрел на нее Колодка. С каждым днем взгляд его все дольше задерживался на девушке, а движения становились более скованными.
Ярина, замечая, как смотрит на нее Тихон, сердито хмурила брови и мерила атамана холодным, как ледяная вода, взглядом. Сейчас она скривила губы и насмешливо сказала:
— А еще к запорожцам отправились! Казаки, цоб цобе!
Колодка покраснел и, опечалившись, глухо произнес:
— За тебя боюсь, Ярина!
— Сама уже нянькой была. Панове казаки, значит, как зайцы, по кустам?
— Почему по кустам? — удивленно закричали повстанцы.
— Атаман боится... А я думаю, пока шляхтичи раскумекают, мы половину их перебьем, а там и проскочим. Верно?
— Верно, верно, только мы тебя в середку!
— Раз так, то не отставайте! — и галопом погнала коня.
Колодка растерялся, но, видя, что Ярина не шутит, поскакал вслед за ней, стремясь опередить ее. Кони разгорячились и, взмахивая растрепанными гривами, скакали уже, как на гонках.
— Ярина! Ярина! — умолял Колодка.
Ярина оглянулась — повстанцы не отставали; тогда она крикнула:
— Доставай саблю, пане атаман! — и выхватила из-за пояса свой самопал.
Когда отряд проскакал уже половину улицы, на колокольне ударили в набат, по дворам зашумели, засуетились люди, затопали лошади, под заборами жались какие-то испуганные фигуры. Из одного двора вылетел на коне шляхтич и с обнаженной саблей бросился на Колодку. Колодка съежился, собрался в комок, потом вдруг выпрямился и быстро рубанул. Ярина увидела, как клинок сверкнул возле головы шляхтича, но даже не задел его, а тот размеренно и четко уже занес свою тяжелую саблю за плечо, и она должна была вот-вот обрушиться на голову атамана. Ярина отпустила повод, двумя руками подняла самопал и выстрелила в голову шляхтича. Он тут же упал с коня, а сабля только слегка коснулась плеча бледного как смерть атамана. Еще несколько шляхтичей бежали рядом с повстанцами и пытались врубиться в их ряды, но их отбивали дубинами и кололи косами — да так метко, что некоторые из них, окровавленные, поплелись назад к дворам.
— А ты, пане атаман, не торопись, когда нужно рубить! — кричала Ярина, скача рядом с Колодкой и бросая время от времени взгляд через плечо на повстанцев. — Гляди, какой въедливый лях! — и она, сделав полукруг, подскакала к тщедушному длинноносому панку, который успел уже ранить двух повстанцев и рвался к третьему. Ярина выстрелила — и на этот раз снова попала в голову. Больше стрелять было не в кого: горожане, видя, что отряд не имеет намерения здесь задерживаться, начали отставать. А еще через несколько минут кончилась улица, и отряд вырвался в поле.
Отъехав добрых две версты, повстанцы остановились отдохнуть и оказать помощь пострадавшим. Убитых не было, а раненых оказалось пять человек. Ярина заботливо перевязала им раны.
Теперь повстанцы стали смотреть на Ярину уже как на бывалого казака.
По воде и суше в казацкий лагерь ежедневно прибывали реестровые казаки, не хотевшие больше служить Речи Посполитой, выписчики и просто крестьяне, вооруженные чем попало. От них первых и узнал Богдан Хмельницкий, что гетманы коронные, услыхав о поражении у Желтых Вод, поспешно повернули назад: Николай Потоцкий увидел свою ошибку и теперь хочет собрать как можно больше войска, чтобы наголову разбить казаков и хлопов.
Через два дня Хмельницкий поделил с татарами захваченные трофеи, привел в порядок свое войско, которое увеличилось уже до десяти полков, и двинулся вперед, вслед за коронными гетманами.
Чигирин сдался без боя, население встретило казаков хлебом-солью. Старый священник, окропив Хмельницкого святой водой, дал поцеловать крест. Не умолкая звонили колокола в церквах, женщины тянулись поцеловать гетману руку, потянулся к руке и седой старик.
— И ты, батько, за бабами!.. Постой, неужто Верига?