«Чего он боялся? – говорил потом мастер каждому встречному. – Чего он полез в эту трлубу от меня?»
Витька, лежа в трубе, слышал, как мастер ходит и зовет их, потом вроде бы все стихло, но стоило ему шевельнуться, как снова раздались шаги, мастер натыкался на трубы, один раз даже, матерясь, заглянул вроде бы в Витькину трубу, и тому стало все равно, он устал ждать, он закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Он не спал перед этим всю ночь и уснул тотчас.
Будильник, не заведенный, остановился в три часа утра.
Он перевернулся на живот и пополз наружу. От холода текли сопли, ноги плохо сгибались, ползя, он приподнимал зад и шаркал им о потолок трубы. Труба должна была кончиться, он хотел встать и, не вставая, уперся спиной: труба не кончилась. Он подумал, что ползет не в ту сторону, хотел развернуться, согнувшись в три погибели, но труба не позволила ему, только шея заныла от напряжения. Он пополз раком, кверху животом, ползти было неудобно, он отдыхал, лежа на спине и моргая. Рябило в глазах, фонари и полосы тряслись в темноте, он выгибал живот и полз опять, пока не уперся в преграду ногами.
Его труба вошла в бок другой трубы.
– Виртуоз! – крикнул он и ударил кулаком по жести.
Отвечало гулкое эхо. Фонари разбегались и медленно выплывали обратно. Он слушал эхо, потом хлопал себя по карманам, вытащил пачку папирос, еще раз похлопал по всем карманам и не нашел спичек.
Тяжело дыша ртом, он перелез в новую трубу, развернулся и, просунув голову в трубу старую, высморкался в ней, воздух заткнул изнутри уши. Призрак неудачи стал дразнить его. Он шмыгнул залипшим носом. Он понял, что трубы состыковали и подняли под самый потолок, и он там.
Он хотел свернуться калачиком, но вытянулся во всю длину, дрожа от холода. Он не мог вспомнить, на чем крепятся эти трубы. В голове стоял плотный шум, ему казалось время от времени, что он спит. Он искал, за что бы ухватиться мыслями. Он ухватился за ночь, потом за цветы, потом за Люську Малакину. Маленькое счастье, беспокоясь, подавало признаки жизни. Дрожа, он улыбнулся и стал дуть в кулак.
Я знаю все. Кто такой был Витька Оверьянов? Он был мой лучший друг: нет лучше того друга, с кем делил все пряники в армии.
А кто такая Люська Малакина? Ха, Люська Малакина! Четыре года мы учились вместе, и наши дома стоят рядом.
Я любил ее, как и все. Наши дома стоят рядом. Уезжая из города, я писал ей письма, как и все, на которые она не отвечала, как и всем. Потом ответила ее мать Елена Геннадьевна. Она по-доброму и сурово объяснила мне всю нелепость моих писем и подписалась: «Елена Геннадьевна».
Я берегу это письмо. После него я почувствовал себя мужчиной. Дело было в армии, потом все говорили, что армия сделала из меня мужчину. Помню, все смотрели кино, я сидел в библиотеке и писал ответ Елене Геннадьевне. Я написал ей ответ и подписался: «Павел Петрович».
Такой вот эпизод.
Ну, и у Витьки было то же самое, то есть не то же самое, а еще глупей, чем у меня. По крайней мере Люська знала, что я ее люблю, а он от природы был молчун. Написать кому-то письмо? – упаси Бог. Бывало, за целый день скажет на эту тему всего два слова: «бляха» да «муха». Зато он был у нее в комнате.
Однажды иду на обед – навстречу он, весь багровый, усы торчат, на спине рюкзак, а в нем – шестьдесят килограмм чугуна, шесть секций радиаторов. Меня он не заметил: не было места в голове.
Он поднялся на пятый этаж. Он вторгся в ее квартиру, он отодвинул плечом Елену Геннадьевну, едят ее мухи. Он кратко обронил, что по чертежам у них не хватает секций, и, сбросив ношу, ушел в подвал перекрывать стояк. И потом целый час возился в ее комнате, мало обращая внимания на Елену Геннадьевну, которая ходила около и зудела. Он с умным видом прислушивался к трубам, он разложил инструменты на газете, которую принес с собой, он спускал воду в таз, который ему дали. Он был целый час в ее комнате.
А в тех батареях, которые привозят на стройку, прокладки старые, твердые, эти батареи потом будут течь. Он поставил новые прокладки. Он разбил на черепки все батареи города, которые плохо лежали. Он разбивал их кувалдой, откручивал ниппеля, вынимал прокладки. Вы видели гору чугунных обломков, когда приходили смотреть на Витьку? Это памятник любви.
Он так хотел, чтоб ей было тепло! Он мучился и гордился этой любовью. Он мог бы все стены в ее комнате сплошь увешать чугунными батареями. В его сознании добро и тепло стояли рядом: раньше он был бы печник.
Потом пошли цветы.
Однажды просыпаюсь: посреди ночи звонит телефон. Сердитый голос, не здороваясь, кричит: