«А леди Делла сегодня то и дело прикрывает рот левой рукой, когда смеется. Понятно… Она просто хвастается своим новым чистейшим аквамарином на безымянном пальце…»
«Ее супруг, герцог Ниген, неподалеку обсуждает политику с кучкой консерваторов. За весь вечер он лишь единожды скользнул взглядом по залу в поисках жены…»
«У них вообще нет зрительного контакта… Наверное, они далеко не так счастливы в браке, как хотят казаться…»
«Мадам Панис уже семь раз рассмеялась над шутками барона Ларри. Вроде бы ничего необычного, но почему она каждый раз виновато косится на своего мужа?.. О, они разошлись в разные стороны… Постойте, оба маршрута ведут в сад…»
На этом роскошном приеме Одри подмечала множество деталей, на которые раньше ни за что не обратила бы внимания.
На мгновение ей даже показалось, что она сидит в ложе театра.
«А все они — весьма недурные актеры…» — беззвучно вздохнула девушка с холодным блеском в изумрудных глазах.
И тут, словно что-то почувствовав, она резко обернулась, устремив взор сквозь стекло на просторный балкон. Прямо в его самый темный угол.
Там, наполовину скрытая мраком, чинно сидела большая золотистая ретриверша. С безмятежной глубиной во взгляде она смотрела сквозь окно. Прямо на Одри.
«Сьюзи…» — у Одри дернулся уголок губ, и ее невозмутимо-холодное выражение лица вмиг рассыпалось в прах. От ее отстраненности «Зрителя» не осталось и следа.
Глава 53
Слушатель
Над бушующим морем, разрываемым штормом, старинный трехмачтовый парусник то взлетал на гребни волн, то проваливался в пучину.
Он не отличался ни скоростью, ни внушительными размерами. В этом апокалиптическом пейзаже, где слились воедино свирепое небо и взбесившееся море, корабль казался лишь сорванным осенним листом. Однако, как бы ни бесновался ураган и какими бы чудовищными ни были волны, парусник безмятежно продолжал свой путь, даже не кренясь.
Элджер Уилсон стоял на опустевшей палубе. Вглядываясь в окружающие его водяные горы, он погрузился в глубокие раздумья.
— Снова близится понедельник… — беззвучно прошептал он.
Этот день принадлежал Матери-Земле, знаменуя собой начало нового цикла процветания и увядания.
Но для Элджера он нес в себе и иной смысл: этот день принадлежал таинственной сущности, вечно окутанной серо-белым туманом.
«По крайней мере, я еще не сошел с ума…» — отведя взгляд, он самоиронично усмехнулся.
В этот момент к нему приблизился один из немногих членов экипажа и почтительно поинтересовался:
— Владыка епископ, какова цель нашего нынешнего плавания?
Элджер обвел взглядом палубу и совершенно невозмутимым тоном ответил:
— Выследить «Слушателя» из Ордена Авроры.
Шторм стих, уступив место густому туману. На борту того самого странного парусника, который хоть и имел пушечные порты, но все равно безнадежно отстал от времени, развернулась иная картина.
Восьмилетний мальчик с мягкими, послушными светлыми волосами в страхе озирался по сторонам. Он с ужасом наблюдал за абсолютно недисциплинированными пиратами: как они хлещут пиво целыми бочонками, как раскачиваются на канатах, осыпают друг друга насмешками и даже затевают кулачные бои.
Повернув голову к стоящему в тени мужчине в черном плаще, он понизил голос и спросил:
— Отец, куда мы плывем?
Всего пять дней назад он впервые в сознательной жизни увидел своего отца — человека, называвшего себя искателем приключений.
Если бы не оставленный покойной матерью портрет, подтверждающий его личность, и если бы не маячащие перед носом двери приюта, мальчик ни за что бы не покинул родные края ради этого почти незнакомого кровного родственника.
Стоящий во мраке мужчина опустил голову и с мягкой, ласковой улыбкой ответил сыну:
— Джек, я везу тебя в священное место. В «Святилище», где когда-то обитал сам Творец.
— Разве это не Царство Божье? Нам, простым смертным, дозволено войти туда лишь по великой милости… — мать дала маленькому Джеку хорошее воспитание и привила базовые знания о религии, поэтому сейчас в его голосе смешались изумление и страх.
У мужчины в тени было поразительное, незабываемое лицо с резкими, глубокими чертами, словно вырубленное из камня рукой величайшего скульптора.
Приложив руку к уху в позе напряженного вслушивания, он произнес тоном, граничащим с лунатизмом: