Ее зрение периодически застилала пелена, а тело день ото дня стремительно худело.
Сквозь гул станков ей чудилось, будто кто-то окликает ее: «Шарлотта!», и шепчется за спиной, что у нее обычная истерия.
Истерия? Девушка подошла к настоящему зеркалу, открыла рот и увидела на своих деснах едва заметную синеватую каемку.
«Кадр» резко сменился. Теперь Клейн смотрел на мир глазами другой девушки — жизнерадостной и подвижной Мэри.
Она тоже трудилась на свинцовом заводе.
Но в какой-то момент половину ее лица свело судорогой. Следом спазмы сковали руку и ногу с той же стороны.
Корчась в припадке, она смутно расслышала чей-то приговор: «У тебя эпилепсия».
Приступы становились всё чаще и яростнее, пока однажды она не упала на пол, забившись в конвульсиях, и не провалилась в спасительную тьму.
Очередное видение. Девушка с потухшим взглядом бесцельно слонялась по улицам, словно умалишенная. Она даже разучилась внятно говорить.
Ее мучили невыносимые мигрени, на деснах красовалась та же синяя полоса, а тело то и дело сводило судорогой.
Она набрела на какого-то врача, и тот без обиняков заявил:
— Рафферти, всё это — последствия отравления свинцом.
Врач смотрел на нее с нескрываемой жалостью, пока она билась в очередной серии припадков, а жизнь стремительно покидала ее остекленевшие глаза.
Подобные картины одна за другой вспыхивали в сознании Клейна. Он наполовину погружался в их страдания, наполовину хладнокровно анализировал увиденное.
И вдруг его словно осенило. Пазл сложился, и он понял, что именно с ними произошло.
Все они были простыми фабричными девчонками. День за днем работая со свинцовыми белилами и дыша едкой пылью, они просто-напросто скончались от тяжелейшего отравления свинцом!
А у сэра Девилла как раз имелись в собственности свинцовый завод и две фабрики по производству фарфора! И на всех этих предприятиях трудились исключительно женщины, чей труд стоил сущие копейки!
Клейн молча «наблюдал» за разворачивающейся трагедией. Оставалась лишь одна неувязка:
Подобная предсмертная злоба сама по себе ничтожно мала. Даже если собрать воедино отголоски десятков душ, им ни за что бы не хватило сил прорваться в реальный мир и так изводить сэра Девилла.
Разве что… Разве что нашлась одна — невероятно мощная и одержимая жаждой мщения — душа, которая сплела их всех в единый, разящий клубок.
В этот самый миг перед его внутренним взором предстала еще одна девушка.
Ей было от силы лет восемнадцать. Стоя у конвейера, она проворно покрывала глазурью фарфоровую посуду.
— Харриет, как ты себя чувствуешь в последнее время? Голова не болит? — с тревогой в голосе спросила проходящая мимо женщина постарше. — Если боли сильные, обязательно скажи мне. У сэра Девилла строгий приказ: те, кто жалуется на сильные мигрени, должны быть немедленно отстранены от работы со свинцом и уволены.
Девушка машинально дотронулась до лба и с натянутой улыбкой ответила:
— Да так, немного ноет. Ничего страшного.
— Смотри у меня. Если завтра станет хуже — сразу ко мне, — строго наказала надсмотрщица.
Харриет послушно кивнула. Вернувшись домой в убогую каморку, она то и дело растирала пульсирующие виски.
Вскоре вернулись ее родители и братья. Их лица были темнее тучи, а в глазах читалась безысходность.
— Твой отец и братья потеряли работу… — всхлипывая и утирая слезы, выдавила из себя мать.
Отец и братья сидели потупившись. Не смея поднять глаз, они глухо пробормотали:
— Завтра пойдем на доки. Может, там подвернется хоть какая-то подработка.
— Да у нас даже на хлеб послезавтра не хватит! Похоже, придется съезжать в самые трущобы на Нижней улице… — мать покрасневшими от слез глазами посмотрела на Харриет. — Когда тебе выдадут жалованье? Десять сулов, верно?
Девушка в очередной раз потерла ноющий лоб:
— Да. В субботу. Точно в субботу.
Она не сказала больше ни слова. Как и всегда, молчаливая и покорная. А на следующее утро, придя на смену, с улыбкой доложила надсмотрщице, что голова больше не болит и она готова работать.
Изо дня в день, нацепив на лицо маску благополучия, она отмахивала по пять километров до фабрики и столько же — обратно. Вот только руки всё чаще тянулись к раскалывающейся голове.
— Вы так ничего и не нашли? — глядя на плавающие в жидкой похлебке куски черствого черного хлеба, как-то раз спросила Харриет у отца и братьев.