Вспоминать сон было неприятно. Чтобы прочистить горло от пепла и стереть ужас с сетчатки глаз, Корсо допил джин. Потом повернулся к девушке. Она сидела и терпеливо, смиренно ждала, похожая на прилежную секретаршу, готовую тотчас выполнить любые распоряжения шефа. Неправдоподобно спокойная, как должное принявшая свою роль в этой истории. И поза ее выражала теперь обескураживающую и необъяснимую преданность.
Когда Корсо встал и закинул на плечо свою холщовую сумку, она тоже немедленно вскочила. Они неспешно спустились к Сене. Девушка шла по тротуару со стороны домов и время от времени останавливалась у витрин, если внимание ее привлекала какая-нибудь картина, или гравюра, или книга. Она на все таращила глаза с жадным любопытством, но в уголках ее губ застыло что-то печальное, а непроизвольная улыбка выглядела ностальгической. Казалось, в старинных вещах она искала свой собственный отпечаток; как будто в каком-то уголке памяти ее прошлое связывалось с прошлым этих малых числом обломков кораблекрушения, которые прибивало сюда течение после каждой неизбежной в Истории катастрофы.
Они увидели две книжные лавки – одну напротив другой, по обе стороны улицы. Лавка Ашиля Репленже была старинной, с деревянным фасадом и изысканной витриной под вывеской «Livres anciens, autographes et documents historiques». Корсо велел девушке дожидаться снаружи, и она безропотно подчинилась. Направляясь к дверям, он заметил ее отражение в витринном стекле – наполовину заслоненная его плечом, она стояла на противоположном тротуаре и пристально смотрела ему вслед.
Он толкнул дверь, зазвенел колокольчик. Дубовый стол, книги на стеллажах, папки с гравюрами и дюжина старых деревянных картотечных шкафов. На ящиках – латунные кружки с изящно выгравированными буквами, расположенными в алфавитном порядке. На стене в рамке – рукописный лист, под которым значилось: «Фрагмент «Тартюфа» Мольера». Рядом – три очень недурных гравюры: Виктор Гюго, Флобер, а посередине – Дюма.
Ашиль Репленже стоял у стола. Это был здоровяк с багровым лицом, пышными седыми усами и двойным подбородком, свисающим на ворот рубашки. Одним словом, персонаж, весьма похожий на Портоса. Одет он был дорого, но небрежно: английский пиджак, с трудом сходившийся на толстом животе, фланелевые брюки – чуть спущенные и мятые.
– Корсо… Лукас Корсо, – он вертел в толстых и сильных пальцах визитную карточку Бориса Балкана и морщил лоб. – Да, припоминаю, он звонил мне. Что-то связанное с Дюма.
Корсо опустил сумку на пол и достал папку с пятнадцатью страницами «Анжуйского вина». Букинист впился в нее глазами и поднял бровь.
– Любопытно, – сказал он тихо. – Очень даже любопытно.
Разговаривал он прерывисто и одышливо, как астматик. Он вынул из кармана пиджака очки с бифокальными стеклами и надел, но сперва метнул цепкий взгляд на посетителя. Потом склонился над рукописью. Когда он поднял голову, лицо его сияло восторгом.
– Невероятно, – вскричал он. – Я готов купить это немедленно.
– Рукопись не продается.
Букинист не сумел скрыть удивления. Он разочарованно надул губы:
– Но я понял…
– Речь идет лишь об экспертизе. Разумеется, ваши услуги будут оплачены.
Ашиль Репленже мотнул головой – дело вовсе не в деньгах. Он выглядел раздосадованным и пару раз недоверчиво глянул на посетителя поверх очков. Потом снова склонился над рукописью.
– Жаль, – вымолвил он наконец и снова с любопытством воззрился на Корсо, словно раздумывая, каким образом она попала к тому в руки. – Откуда это у вас?
– Наследство. Умерла старая тетушка, понимаете ли… А вы не видели эту рукопись раньше?
Все еще не поборов подозрительности, букинист бросил взгляд через витринное стекло на улицу, будто какой-нибудь случайный прохожий мог вдруг растолковать ему смысл неожиданного визита. Хотя, скорее всего, он просто подыскивал ответ. Наконец он потрогал усы – так, точно те были наклеены и он проверял, на месте ли они, потом уклончиво улыбнулся:
– Здесь у нас, в Латинском квартале, никогда не знаешь наверняка, что ты уже видел, а что – нет… Район всегда был удобен для торговли книгами и гравюрами… Вокруг все непрерывно что-то покупают и продают, порой книга несколько раз проходит через одни и те же руки. – Он сделал паузу, чтобы глотнуть воздуха: три коротких вдоха, потом метнул на Корсо изучающий взгляд. – Нет, думаю, что нет. Раньше я этой рукописи не видел. – Он снова посмотрел на улицу; кровь прилила у него к лицу, оно побагровело. – Уж ее-то я запомнил бы.
– Надо понимать, что это подлинник? – гнул свое Корсо.
– Ну… Думаю, да. – Букинист, отдуваясь, провел кончиками пальцев по голубым листам; казалось, он прикасался к ним с опаской. Затем взял одну страницу двумя пальцами. – Полукруглые буквы, средний нажим, без вставок между строками и без помарок… Почти нет знаков препинания, зато много лишних прописных букв. Несомненно, это Дюма в зрелые годы, где-то в середине жизни, когда он писал «Трех мушкетеров»… – Букинист начал заводиться. Но вдруг он замолк, подняв палец вверх, и Корсо увидел улыбку, проклюнувшуюся из-под усов, знак того, что хозяин принял решение. – Подождите минутку!
Он шагнул к картотечному шкафу с буквой «Д» и вытащил папку цвета слоновой кости.
– Тут все написано рукой Александра Дюма-отца.
В папке лежала дюжина каких-то документов, одни без подписи или помеченные инициалами А. Д.; под другими стояла полная подпись. По большей части это были короткие записки, адресованные издателям, письма к друзьям, приглашения.
– Вот один из его американских автографов… – пояснил Ашиль Репленже. – Автограф попросил у него Линкольн. Дюма послал десять долларов и целых сто автографов – их продали в Питсбурге на благотворительном аукционе… – Он показывал Корсо свои сокровища со сдержанной, но явной профессиональной гордостью. – А это, взгляните, приглашение на ужин в замок «Монте-Кристо», который он построил для себя в Марли-ле-Руа. Иногда он ставил лишь инициалы, а случалось, пользовался псевдонимами… Хотя не все известные автографы являются подлинными. В газете «Мушкетер», которая принадлежала Дюма, служил некий Вьелло, умевший подделывать почерк хозяина. К тому же последние три года жизни у Дюма сильно дрожали руки, приходилось диктовать.
– А почему бумага голубая?
– Он получал ее из Лилля, от фабриканта, который был его горячим поклонником и изготовлял бумагу специально для своего кумира… И почти всегда такого вот цвета, особенно для романов. На статьи чаще шла розовая, на стихи – желтая… Дюма писал разными перьями, в зависимости от жанра. И терпеть не мог синих чернил.
Корсо указал на четыре белых листа с пометками и помарками:
– А эти?
Репленже нахмурился:
– Маке. Соавтор Дюма – Огюст Маке. Это исправления, сделанные Дюма в первом варианте. – Букинист провел пальцем по усам, потом наклонился над рукописью и принялся громко и театрально читать: – «Ужасно! Ужасно! – шептал Атос, между тем как Портос бил бутылки, а Арамис отдавал приказание – правда, несколько запоздавшее – привести духовника», – букинист со вздохом прервался на полуслове и, удовлетворенно кивнув, протянул Корсо лист. – Посмотрите сами! Маке написал просто: «И он испустил дух на глазах у онемевших от ужаса друзей д'Артаньяна». Дюма эту строку зачеркнул, а сверху написал несколько своих фраз, вставил новые реплики.
– А что вы можете сообщить мне о Маке? Букинист с сомнением пожал мощными плечами.
– Немного. – Тон его снова стал уклончивым. – Он был десятью годами моложе Дюма, рекомендовал его писателю их общий друг Жерар де Нерваль. Маке сочинял исторические романы, но безуспешно, и принес Дюма набросок одного из них – «Добряк Бюва, или Заговор Селламара». Дюма превратил это в «Шевалье д'Арманталь» и напечатал под своим именем. А Маке получил за работу тысячу двести франков.