Я замедлил шаг и остановился посреди коридора. Корсо держался спокойно, и свет канделябра падал ему на лицо сверху, отчего в глазных впадинах у него плясали мрачные тени. Казалось, он был поглощен моим рассказом и больше ни о чем не думал, даже о том, что в любой миг с ним могла произойти какая-нибудь неожиданность; теперь его занимало лишь одно – разгадка тайны, в поисках которой он сюда явился. Но правую руку охотник за книгами из кармана так и не вынул.
– Мое открытие, – продолжил я свой рассказ, притворяясь, будто не вижу, что он держит руку в кармане с ножом, – имело чрезвычайную важность. Нам были известны некоторые фрагменты первоначального текста, а вот о существовании полной рукописи сведений не было… Сперва я собирался опубликовать находку в виде факсимильного комментированного издания, но столкнулся с одним серьезным препятствием морального порядка.
Свет и тени чуть сдвинулись на лице Корсо, теперь рот его пересекала черная линия. Он улыбался.
– Да что вы говорите! С препятствием морального порядка? В наше время?
Я качнул канделябр, чтобы убрать с его лица недоверчивую улыбку, но у меня ничего не получилось.
– Да, в наше время, – ответил я, и мы снова тронулись в путь. – Изучив рукопись, я убедился, что истинным сочинителем истории был Огюст Маке… Он работал с документами, выстроил в общих чертах все повествование, а потом Дюма, писатель огромного таланта, вдохнул жизнь в эти заготовки и превратил их в шедевр. Но такие выводы, для меня очевидные, могли заронить сомнения в души хулителей Дюма и его творений. – Свободной рукой я сделал резкое движение, словно перечеркнул разом всю эту компанию. – Нет, я не мог по доброй воле бросить камень в святилище, которому поклонялся… Сегодня, когда повсюду царит серость и люди утратили способность фантазировать… Когда никто уже не восхищается чудесами, как публика былых эпох, читавшая романы-фельетоны, та публика, что в театре освистывала предателей и устраивала овации рыцарям без страха и упрека. – Я печально тряхнул головой. – К несчастью, таких аплодисментов нам больше не услышать, теперь так воспринимают искусство лишь дети и простаки.
Корсо слушал с наглой, издевательской ухмылкой. Может, он и разделял мою точку зрения, но был человеком язвительным и показать, что признает за мной моральную правоту, не желал.
– И в конечном итоге, – договорил он за меня, – вы решили уничтожить рукопись.
Я самодовольно улыбнулся. Тоже мне умник нашелся!
– Не говорите глупостей. Нет, я придумал кое-что похлеще – решил материализовать мечту.
Мы остановились перед запертой дверью. Из-за нее доносились приглушенные звуки – музыка и людские голоса. Я поставил канделябр на консоль. Корсо снова глядел на меня недоверчиво, он наверняка пытался угадать, какая еще злая шутка уготована для него. Я понял одно: он никак не мог поверить, что мы и на самом деле подступали к разгадке тайны.
– А теперь позвольте представить вам, – произнес я, распахивая дверь, – членов Клуба Дюма.
Почти все гости уже прибыли; последние из них входили в зал через большие стеклянные двери, распахнутые на эспланаду замка. Звучала тихая музыка, в воздухе плавал сигарный дым, собравшиеся громко переговаривались. В центре стоял покрытый белой льняной скатертью стол с холодными закусками. Бутылки анжуйского, сосиски и амьенский окорок, устрицы из Ла-Рошели, коробки с сигарами «Монте-Кристо». Гости стояли группами, пили, беседовали на разных языках. Всего здесь собралось около полусотни мужчин и женщин, и я видел, как Корсо несколько раз тронул рукой очки, будто проверяя, на месте ли они.
Некоторые лица были ему хорошо знакомы – по прессе, кино, телевидению.
– Вы удивлены? – спросил я, стараясь по виду его определить, какой эффект все это на него произвело.
Он угрюмо и растерянно кивнул. Кое-кто подходил ко мне поздороваться, и я пожимал руки, рассыпался в любезностях, шутил. Атмосфера была приятной непринужденной. Корсо не отходил от меня. На лице его застыло такое выражение, будто он ждет, когда же ему удастся наконец проснуться, и я искренне потешался. Я даже представил его некоторым гостям, и сделал это со злым удовольствием, потому что он отвечал на приветствия смущенно, явно чувствуя себя не в своей тарелке. От его обычной самоуверенности не осталось и следа, так что отчасти я взял реванш. Ведь, честно говоря, он сам явился ко мне с «Анжуйским вином» под мышкой и нарвался на неприятности…
– Позвольте представить вам господина Корсо… Бруно Лостиа, миланский антиквар. Позвольте… Да-да, это и на самом деле Томас Харви, конечно; Харви Джойерос, Нью-Йорк – Лондон – Париж – Рим… А вот граф фон Шлоссберг: у него самая знаменитая в Европе частная коллекция живописи. Здесь вы встретите кого угодно, вот нобелевский лауреат из Венесуэлы, аргентинский экс-президент, наследный принц из Марокко… Кому придет в голову, что его отец – большой почитатель Александра Дюма? А посмотрите туда… Вы его узнали, правда?.. Профессор семиотики из Болоньи… Теперь с ним беседует светловолосая дама, это Петра Нойштадт, самый влиятельный литературный критик в Центральной Европе. А в той группе рядом с герцогиней Альба стоят финансист Рудольф Виллефос и английский писатель Харольд Бёрджесс, Амайя Эускаль, группа Альфа-Пресс, самый крупный издатель Соединенных Штатов, Джон Кросс из «О & О» Пейперс, Нью-Йорк… А Ашиля Репленже, парижского букиниста, вы, надеюсь, помните.
Этим я его добил окончательно. Глядя на растерянное лицо Корсо, я смаковал эффект, хотя готов был и посочувствовать ему. Репленже держал в руке пустой бокал и дружески улыбался нам из-под мушкетерских усов, так же, как во время экспертизы рукописи Дюма в магазине на улице Бонапарта. Меня он принял в свои объятия – объятия огромного медведя, потом ласково похлопал Корсо по плечу и отправился за новым бокалом вина, пыхтя и отдуваясь, совсем как жизнерадостный толстяк Портос.
– Черт возьми! – процедил Корсо сквозь зубы, повернувшись ко мне, чтобы никто другой этого не услышал, – Что здесь происходит?
– Я же сказал: это длинная история.
– Так расскажите мне ее…
Мы подошли к столу. Я налил две рюмки вина, но он отрицательно покачал головой.
– Джин, – пробормотал он. – А джина тут нет?
Я указал на бар в конце зала, и мы двинулись туда. По дороге мы несколько раз останавливались, я снова с кем-то здоровался: известный кинорежиссер, ливанский миллионер, испанский министр внутренних дел… Наконец Корсо завладел бутылкой «Бифитера» и наполнил свой стакан до самых краев, потом одним глотком выпил половину. Он еле заметно вздрогнул, и глаза его за стеклами очков – одно стекло разбитое, другое целое – заблестели. Он прижал бутылку к груди, словно боялся, что кто-нибудь ее у него отнимет.
– Итак, вы собирались рассказать мне…
Я направился к террасе за стеклянной дверью, где мы могли побеседовать без помех. Корсо опять наполнил свой стакан и последовал за мной. Гроза ушла; над нашими головами проклюнулись звезды.
– Я весь внимание, – объявил он, снова прикладываясь к стакану.
Я облокотился на перила, еще мокрые после дождя, и поднес к губам бокал анжуйского.
– Когда ко мне в руки попала рукопись «Трех мушкетеров», я подумал: а почему бы не создать литературное общество, что-то вроде клуба горячих поклонников Александра Дюма и классического романа-фельетона, а также приключенческой литературы? По роду своей профессиональной деятельности я был знаком с несколькими подходящими кандидатами… – я кивнул в сторону освещенного зала. Через стеклянную дверь было хорошо видно гостей, которые прохаживались туда-сюда и дружески беседовали. Какой успех! Вот оно, доказательство того, что я попал в точку, мне трудно было сдержать торжествующую улыбку. Авторское самолюбие… – Общество, целью которого является изучение книг такого рода, которое призвано отыскивать забытых авторов и произведения, способствовать их изданию и распространению под издательским знаком, возможно хорошо вам знакомым – «Дюма & К».
– Да, я его знаю, – подтвердил Корсо. – Они базируются в Париже и только что напечатали полного Понсона дю Террайля. А год назад – «Фантомаса»… Понятия не имел, что вы с этим связаны.