Рассвет выдался чудный: вершины в розовом, низины голубели, искрилось озеро, но разве могло созерцание этих красот развеять наше тягостное душе–расположение?
— Еще одна такая ночевка, и мне хана, — известил Виктор простуженным голосом, шмыгнул носом и утерся.
— Что будем делать? — спросил я.
— Прыгать да бегать!
О том, чтобы идти берегом назад к аулу, не могло быть и речи. За двое суток плавания мы удалились от него самое меньшее на семьдесят миль, и возвращение сухим путем, учитывая, что пришлось бы продираться сквозь заросли, раня босые ноги, ночевать где придется, доставило бы чрезвычайные лишения и продлилось бы довольно долго. Представлялось разумным двинуться в горы, на луга к чабанам, попросить одежду, обувь и затем спуститься к шоссе, но и такая дорога отняла бы по меньшей мере двое суток. Ничего другого не оставалось, как идти к каменоломне, откуда можно было добраться на самосвале до шоссе, а если договориться с шофером, и к самому поселку. Мы шли, то и дело ускоряя шаги, а точнее сказать, шажки, на что фотограф заметил:
— А ведь с каким желанием мы стремились сюда, но, пожалуй, с не меньшим теперь драпаем.
— Если не считать, что драпать в сотни раз труднее, — отозвался я.
— Да, вот они, метаморфозы судьбы. Впереди ковылял Тимофеевич, за ним я, позади Виктор.
— Представляю, как обхохочутся работяги, завидев нас, — говорил Тимофеевич. — Вот будет им бесплатный концерт!
— Мне дома женка тоже концерт устроит, — помрачнел Виктор. — С классической арией под занавес.
Чтобы переменить тему разговора и прояснить, как мне представлялось, существенный для всех вопрос, я обратился к капитану:
— Что ни говори, это путешествие вам, Григорий Тимофеевич, в разорение. Сколько мы вам должны?
— А сколько не жалко! — добродушно улыбнулся он и прибавил: — Шучу, шучу. Вернемся, разопьем бутылочку, и весь расчет.
Я принялся протестовать, но капитан был непреклонен в своем благородстве. Мы вышли на лужайку, покрытую тимьяном и богородицыной травкой. Настроение у нас улучшилось, но оставалось далеко не лучезарным. Я ощущал, как мой желудок точно скручивается в жгут, и с трудом мог отвлечься от мыслей о чем–нибудь съестном. Мы прошли, наверное, три–четыре километра, прежде чем стало возможным сквозь завесу листвы различить вдалеке обрывистые уступы каньона. Оттуда не доносилось ни звука.
— А если у них сегодня выходной? — высказал догадку Виктор.
Выходной день в четверг — это было что–то новое. Вероятнее всего, бригаду временно перебросили на другой объект. Несмотря на это огорчительное предположение, мы продолжили спуск, и вдруг фотограф как–то излишне спокойно говорит:
— Глядите — человек…
Мы с Тимофеевичем разом подняли головы и обомлели: на кручу взбирался довольно странной наружности человек в электрокурточке фехтовальщика, голорукий, в бежевых брюках–трико и в заморских модных полуботинках на литой подошве.
— Товарищ спортсмен! — окликнул его Григорий Тимофеевич.
Этот возглас словно подстегнул голорукого — он нервно обернулся, как бы желая удостовериться, что зовут именно его, и затем со всех ног бросился в кусты.
— Вот чудак! — невольно вырвалось у меня. — Чего он испугался?!
— Надо его найти! За ним! — призвал капитан. Врассыпную мы кинулись в заросли, но скоро выяснилось, что незнакомец исчез без следа.
— Но откуда здесь быть спортсменам? — удивился я. — Может, в предгорьях есть спорт–база?
— Нету тут никакой базы. Я бы знал, будь она где–нибудь поблизости, — несколько неуверенно ответил капитан и вдруг, переменив лицо, прибавил с раздражением: — Свинья! Неужто он не видел, что мы нуждаемся в помощи?!
Тем не менее сил у нас прибыло, поскольку теперь мы определенно знали, что где–то рядом есть люди и наверняка не все они такие сволочи, как этот в модных ботинках.
Спустились к ущелью на отлогий скос, но к своему великому разочарованию, не обнаружили окрест каких–либо признаков деятельности человека. Перед нами чернел зев пропасти, по обе стороны от него тянулись сосенки, а внизу вскипал поток. У края пропасти было ветрено, мы отошли, сели на пригорок, призадумались.
— Ничего не понимаю, — проговорил Тимофеевич. — Я совершенно отчетливо слышал, как работала камнедробильная установка. Причем эти олухи умудрились установить ее на самом краю ущелья, и часть камней срывалась вниз. Но нигде не видно даже отметины разработок. Выходит, не надо верить собственным ушам?
Да, было от чего призадуматься. Мы помолчали, и затем я предложил еще раз тщательно обследовать каньон.