— Это ведь на самом деле слишком тяжело. И как это может получаться? Да и разве это нужно. Ты должен просто думать о себе, Иво. Думать о Ханнеке, о детях. Принести тебе кофе?
Он грустно кивнул. Бабетт ушла в здание больницы, а я села с ним рядом и взяла за руку.
— Ты дрожишь, — констатировал он, и я свалила все на холод и недостаток сна.
— Эта полицейская сучка тоже здесь. Что за стерва. Уже шесть раз спросила меня, где я был около четырех часов. В пробке. Ехал домой. Ханнеке позвонила мне и сказала, что вечером вернется. И совсем не была подавленной, наоборот, она говорила очень четко, как будто точно знала, что ей делать. Она сказала, что собирается поговорить с тобой, что ей стыдно за то, как она себя вела после похорон, что в тот день она очень многое поняла. И вечером обещала мне все это объяснить.
— И ты сказал все это следователю?
— Более или менее. Этой девице нет никакого дела до нашего брака, так что я не стал ей говорить, что Ханнеке «очень многое поняла». Это касается только нас. Для меня самое главное было, что она возвращается домой. Что она меня… — Он всхлипнул и затянулся сигарой. — Ну, то есть, что мы можем быть вместе. Я точно знаю, что она не сама выпрыгнула. То есть почему бы ей вдруг? Назови мне хоть одну причину! — Он вопросительно взглянул на меня.
— Причина, конечно, есть, — пробормотала я, но увидела, как его глаза наполнились слезами, и тут же пожалела о том, что начала эту тему.
— Прости меня, Иво, но я знаю. Про Эверта и Ханнеке. И это, конечно, не истинная причина. Я имею в виду, Ханнеке никогда бы не бросилась с балкона из-за такого, но…
— Несчастный случай! И только! Ее не толкали, и сама она не прыгала. Ну кому на этом свете могло понадобиться сбросить Ханнеке с балкона?
— Успокойся. Полиция же должна все расследовать. У них такая работа.
— Да они наслаждаются всем этим. А в глазах у них только зависть и ненависть. И думают небось: «Ну наконец-то мы тут прижмем богатенького урода», я прямо слышу их мысли. Где был в четыре часа… Как будто я мог… Собственную жену…
Вернулась Бабетт с тремя зажатыми в руках стаканчиками дымящегося кофе. Иво положил руку мне на коленку и тихонько сжал ее в знак доверия.
— Если мы станем обвинять друг друга перед полицейскими, то все полетит к чертям. Это касается всех, а не только нас. А это как раз то, чего они хотят. Так что осторожней со словами, Карен. Пожалуйста. Проблемы в моей семье — не их собачье дело.
Поднялся ледяной ветер. Я взяла у Бабетт стаканчик и, дрожа, отпила глоток. Я смотрела на Иво и Бабетт, сидящих рядом со мной плечом к плечу и говорящих друг другу слова утешения. Их супруги были любовниками, и это должно было оставаться тайной. Почему? Только потому, что это окажется слишком унизительным для них, если правда выйдет на свет? Я потерла руками виски, чтобы задушить запутавшиеся мысли и подозрения, которые перепутались у меня в голове. Это касалось моих друзей, которые всегда были так добры ко мне, к Михелу и к моим детям. Я любила их, если бы они не вошли в мою жизнь, я бы, возможно, сошла с ума от одиночества. Как я могла подумать, что кто-то из них мог иметь отношение к смерти Эверта и падению Ханнеке?
Дорин Ягер и ее коллега стояли у палаты Ханнеке с сильно жестикулирующим Симоном. Как только я увидела его вдалеке, мне на минуту показалось, что мое тело немедленно взорвется. Впившись ногтями в ладонь и глубоко вдохнув, мне все-таки удалось привести себя в чувство и достаточно спокойно идти рядом с Бабетт по направлению к мужчине, чьей спермой еще сегодня утром были испачканы мои бедра. Его веки припухли, щеки не бриты. Он выглядел усталым, у него явно было похмелье, и от этого он казался еще привлекательней, чем когда бы то ни было. Он чуть заметно подмигнул мне, когда наши взгляды встретились, но потом полностью нас игнорировал. Он явно не был в восторге от разговора с Дорин, и когда мы проходили мимо, повисла пауза.
Патриция с удрученным лицом сидела у кровати Ханнеке и подскочила, увидев нас. Я заставила себя посмотреть ей в глаза и поцеловать, что удалось мне на редкость хорошо, несмотря на зудящую в голове мысль о том, что я мерзкая предательница.
— Все так нехорошо, — прошептала она, поглаживая изуродованную руку Ханнеке.
Я склонилась над Ханнеке и осторожно поцеловала повязку на ее голове. К глазам подступили слезы, я не хотела давать им волю, потому что боялась, что если заплачу, то уже никогда не смогу остановиться и в истерике брошусь в руки Патриции, чтобы рассказать ей, как я раскаиваюсь в том, что сделала. Бабетт остановилась в ногах кровати и смотрела на нашу израненную подругу испуганным взглядом, прижав ко рту руки.