— Вытурили, значит, выгнали? А что он совершил?
— Болтал, чего не положено.
— А как это — чего не положено?
— Ну… не положено. И вообще, много будешь знать,
скоро состаришься.
— А что потом сталось с этим Борькой?
— Ушёл из школы, устроился в литейку подсобником.
Больше я о нём ничего не знаю. Расскажи лучше о себе.
— Я покажу тебе кое-что, — Джон достал бумажник из
кармана униформы, висевшей на стуле, — это фото нашей семьи. Вот мама, а это я стою рядом.
— А это твой отец?
— Да, а рядом с ним — сестрёнка Кэйт. Я её очень
люблю.
— И все улыбаются…
— Такая традиция. Мы всегда улыбаемся, когда нас
фотографируют.
— А что привязано на руке Кэйт?
— Бантик. Это тоже традиция.
Катя сидела на кровати в позе Васнецовской Алёнушки, обхватив колени руками. Джон стоял у окна, его профиль неясно вырисовывался на фоне светлого неба. Дым сигареты лениво подымался к потолку. Катя неотрывно смотрела на Джона, в её голове вертелась песня, которую пели отец с гостями на Первое мая. «Миленький ты мой, возьми меня с собой…»
— Русские песни — такие протяжные, задумчивые, —
неожиданно сказал Джон.
Катя вздрогнула. Как Джон мог почувствовать, что внутри у меня звучит песня?
— Откуда ты знаешь? — изумлённо спросила Катя.
— В детстве моя бабушка пела мне песню, она говорила,
что это русская колыбельная.
— Она что, русская?
— Не совсем. Мои дед и бабка уехали из Одессы очень
давно, когда там были еврейские погромы. В Америке все знают слово «погром».
— Они были евреи?
— Да, но мои родители больше не соблюдали еврейские
традиции. Когда работаешь на ферме, некогда соблюдать шаббат, надо работать каждый день.
— У нас в колхозах тоже нет выходных. Да и ни у кого
сейчас нет выходных — война.
— Да, война…
Они замолчали. Джон подошёл к Кате.
— Ты умеешь петь? Спой, пожалуйста.
Не меняя позы, Катя запела. Голос у неё был несколько низковат, она пела, как бы из глубины. О таком голосе говорят «грудное контральто».
— «…Но нельзя рябине к дубу перебраться,
Знать судьба такая — век одной качаться»
И снова наступила тишина.
— Какая грустная песня, — наконец, сказал Джон и
погладил её волосы.
Катя взяла его за руку и прижалась щекой к его ладони.
— А у вас есть такие песни?
— Да, конечно. Вот послушай:
“For all we know this may only be a dream
We came and go like a ripple on the stream
So love me tonight; tomorrow was made for some
Tomorrow may never come for all we know.”
— Я не очень понимаю, когда поют по-английски. Можешь пересказать своими словами?
— В этой песне поется, примерно о том же, что и в
твоей. Всё, о чём мы знаем, возможно это только мечта. Мы приходим и уходим, словно лёгкая рябь на воде. Люби меня сейчас, потому что, завтра может для нас не наступить.
— «Завтра может не наступить…» Мне страшно, Джон.
Я всё время чего-то боюсь. Боюсь, что случится что-то ужасное.
— Не бойся Кэйт, дорогая. Я тебя люблю и всегда буду с
тобой.
И снова наступил рассвет — просто серое небо белой ночи стало медленно светлеть. Катя и Джон оделись и спустились в зал.
— Кэйт, давай потанцуем немного перед тем, как я уйду.
Заведи виктролу.
Катя накрутила пружину патефона и поставила пластинку. Под звуки пластинки Катя и Джон медленно кружились в полутёмном зале.
«Ночь коротка спят облака
И лежит у меня на ладони
Незнакомая ваша рука…
Хоть я с вами совсем не знаком И далеко отсюда мой дом Я как будто бы снова возле дома родного В этом зале пустом мы танцуем вдвоем Так скажите хоть слово, сам не знаю o чем…»
Музыка смолкла, игла патефона шипела на центральном круге, но Катя и Джон продолжали кружиться. Наконец, Джон сказал:
— Кэйт, ты выйдешь за меня замуж?
Горячая волна ударила Кате в голову. В глазах вспыхнул яркий свет.
— Да…я…я не знаю…мне не разрешат…
— Как это не разрешат? Кто может не разрешить?
Родители? Священник?
— Нет, не то…Ванечка, я подумаю, можно?
— Да, конечно. Завтра я буду занят. А потом мы
увидимся и ты мне скажешь.
Джон ушёл. Катя, бессмысленно потыкавшись из угла в угол, так и не смогла ни на что решиться. Хоть бы кто посоветовал. Ну не Петровичу же всё это рассказывать.
Дверь резко распахнулась, вошла Эльза с папкой, набитой бумагами.