На следующий день была пятница. Я знал, что в последний рабочий день недели Вера идет домой пешком. Чтобы придти попозже. Чтобы хоть как-то сократить этот ненавистный промежуток времени от пятничного вечера до понедельничного утра. Сократить эти уик-энды, в которые, надо готовить, стирать, убираться.
В шесть часов я запил стаканом водки пару таблеток тазепама и пошел в Королев, "случайно" сталкиваться с Верой.
Удалось.
Подошел. Она расстроилась. Хотела побыть одна. Съесть гамбургер, чтобы не есть этой гречки.
А мне было наплевать на ее недовольство. Придвинулся, криво улыбаясь, показал охотничий нож (я прятал его в рукаве пиджака). Скрытно от прохожих показал. И довел до сведения, что убью, если не последует за мной.
Сухое, достаточно светлое подвальное помещение в заброшенном доме было присмотрено мною еще утром. Мы прошли в него никем не замеченные. Вера шла без принуждения.
Ей не хотелось лежать на улице зарезанной.
На сырой после дождя земле.
В луже собственной крови.
С мертвенно-бледным лицом.
С серыми, остановившимися глазами.
С безумными глазами, распертыми смертью.
Ей не хотелось лежать среди живых.
Среди любопытных и сочувствующих.
Любопытных с авоськами и сумками в руках.
Сочувствующих в модных туфельках и стоптанных башмаках.
- Ну и что ты собираешься делать? - спокойно спросила она, внимательно оглядывая своды и стены подвала.
- Я собираюсь тебя убить... - ответил я и принялся привязывать ее к скобам, вделанным в стену.
Стена была основательно закопчена зимними костерками бомжей и Вера, озаботившись, спросила глазами: "Что же ты делаешь, милый? Платье ведь испачкаю..."
- Ничего страшного, оно тебе больше не понадобиться, - отозвался я, борясь с желанием немедленно убежать, убежать куда угодно, хоть на дно морское, хоть в жерло действующего вулкана.
- А как же Наташа? Как ты, убив ее мать, сможешь смотреть ей в глаза?
- Придумаю что-нибудь. Наверное, мы с ней уедем. Хотя я еще не решил. Бабушку она любит, жалко будет их разлучать...
- Мама догадается, что убил ты...
- Она умная женщина. Я все расскажу, и она поймет. И не захочет полностью взять на себя внучку.
- Ошибаешься...
- Ошибаюсь, не ошибаюсь! - взорвался я. - Хватит, трепаться. Бомжи могут нагрянуть, разбирайся потом с ними. Я тебе предлагаю сделку. Если ты мне все про себя расскажешь, будем кидать жребий. Если тебе повезет, то умру я. Если не повезет - ты.
Вера впилась в меня глазами. И, обнаружив в моих то, что хотела человеческую слабость - презрительно усмехнулась:
- И что ты хочешь от меня услышать?
Она не верила, что умрет в этом грязном подвале.
Она знала, что я не смогу убить.
Маньяки прекрасно знают людей.
И легко различают среди них овец и кроликов.
- Я хочу услышать от тебя, как ты дошла до такой жизни. Про убийства, про то, как начала убивать. Это ведь все началось с Шакала? - спросил я, устраиваясь перед ней на ящике из-под свиной тушенки.
- Да, с Шакала. Неплохое ты нашел для него прозвище. Это ты умеешь, что и говорить...
- Не тяни, - поморщился я. Знал, что меня хватит на полчаса, не больше.
А Веры уже не было в подвале. Она была, там, в доме отца, в своей комнате. С Шакалом:
- Когда мы оставались одни, он принимался рассказывать страшные истории. Сначала детские... Черная, черная комната, синяя, синяя рука, алая, алая кровь капает с ножа... Потом истории из газет... Про людоедов, насильников и убийц. Я немела, а он подсаживался рядом и начинал меня трогать...
У него были такие глаза... Пристально изучающие, они тоже трогали меня, скользили по всему телу, гладили. И однажды я кончила... Это было так приятно, пронзительно приятно, совсем, совсем не так, как при мастурбации. Потом он овладел мною. Жестко, быстро, слюнявя лицо губами. Противно. С той самой поры мне стал противен секс с мужчинами...
- И со мной тоже?
- Да, я притворялась...
Я весь сжался от обиды.
Она смотрела презрительно.
Палач и в оковах - палач.
Овца и с ножом - овца.
Пересилив желание убежать немедленно, убежать, бросив ей под ноги нож, убежать, оставив ее связанной и, может быть, обреченной на смерть, я проговорил в сторону:
- Иногда у тебя это получалось просто здорово. Ну и что было дальше?
- Он меня понял. Понял меня всю. И продолжал пугать и трогать глазами. Когда я кончала, он лез целоваться и насиловать...
Это продолжалось несколько месяцев... С каждым днем ему все труднее, и труднее было придумывать истории, и однажды я перестала кончать. И осталось только его пыхтение и слюнявые губы... И я сделала так, что он был вынужден переехать в общежитие...
- А как же мать с отцом? Они что, ничего не замечали?
- Отцу всегда было на меня наплевать. А мама лечила от несуществующих болезней и читала детективы. Или сидела и болтала ни о чем с Эсфирью Соломоновной.
- А как же синяки? - спросил я, решив, что непременно освежую Шакала. После того, как выколю ему глаза и отрежу половые органы. - Он, наверное, оставлял синяки на твоем теле?
- Да, особенно в первый раз... Я импульсивно сопротивлялась. И перед приходом матери мне пришлось уронить на себя посуду из верхнего кухонного шкафчика...
- А как ты маньячкой стала? - спросил я, отмечая находчивость супруги.
- В университете. Первый мой парень, Афанасий из Петербурга, был красивый, умный, нежный... Влюбилась в него, даже ушла из дома в общежитие, чтобы быть поближе. Но кончить с ним не могла, хотя он ужасно старался. И все время вспоминала, как пронзительно кончала с Шакалом...
- И однажды ты, ведомая основным инстинктом, встретилась с этой сволочью...
- Да, он уже был женат, и жена была беременна на шестом или седьмом месяце. Однажды утром он позвонил и сказал, что у него припасена для меня классная история.
И я, забыв о лекциях и Афанасии, побежала к нему. Против своей воли побежала. И кончила так, как никогда не кончала. На прощанье он сказал, что постарается через недельку приготовить для меня еще кое-что эдакое. Но я вспомнила, как быстро он истощился в "домашний" период наших отношений. И ощущение тщетности всего накатило на меня. А в автобусе...
Вера замолчала. Вновь переживала один из "прекраснейших" моментов своей жизни.
- Ну и что случилось в автобусе? - скривился я, поняв, что грядет кульминация признаний Веры.
- В переполненном автобусе я стояла между двумя мужчинами. Стильным парнем и надушенным вальяжным чиновником, неизвестно как оказавшимся в общественном транспорте. Водитель слушал радио. По местным новостям рассказывали, как старшеклассник Витя Гвоздиков убил мать и отца, убил, чтобы без хлопот встречаться на дому со своими многочисленными подружками. Разрезал родителей на куски и сложил в ванну. Потом устроил в выпачканной кровью квартире веселую вечеринку.
Я кончила, когда рассказ пошел о том, как Витя Гвоздиков приводил очередную девушку в ванную, ставил лицом к кровавому месиву, ставил так, что девушка опиралась руками о дальний край ванны, ставил и трахал сзади. Дрожа от восторга и взвизгивая. Люди подумали, что я больна трясучей, остановили автобус, хотели скорую помощь вызвать. Но я, очувствовавшись, ушла, ушла с дикой мыслью в голове: "А что будет, если я убью сама!!?"
Эта мысль помутила сознание... Представь, если бы ты узнал, что есть способ кончать в тысячи раз слаще, чем обычно? И представь, что эта мысль явилась в голову двадцатилетней девчонке никого в жизни не убивавшей? Никого, кроме разве что комаров?
...Домой я пришла как в тумане. Походила по квартире, легла в ванную и поняла, что рано или поздно сделаю это.
Убью.
Потому что попавшая в меня душевная отрава сделает свое дело, рано или поздно она разъест мозг и сердце и я убью кого-нибудь, убью, чтобы испытать запредельное...