— Что со мной было, Дью? — продолжал он отрывистым и хриплым голосом. — Я сам хорошенько не знаю!… Вечные истории!… Можно подумать, что меня околдовали! Я хочу работать, а между тем меня выгоняют вот уже из пятой мастерской!
— Ба! Ну и что?… А за какие грехи тебя выгнали?
— Я тебе сейчас расскажу… Стоит мне прийти в мастерскую, как кто-нибудь начинает искать ссоры со мной. Меня начинают обвинять во всем… То пропадает какой-нибудь инструмент, и меня обвиняют, что я украл его… или за ночь моя кладка вдруг обваливается… и хозяин сердится… тогда я возмущаюсь! На меня кричат, я кричу еще громче!:. Я не более терпелив, чем всякий другой, а в особенности когда знаю, что я прав…
— Не везет!
— Вот, например, что случилось вчера… Мне надо было вырезать одну доску, и работа была спешная. Я начал резать… Указания были написаны на бумажке. Ты не знаешь, что такое гравировка, тут надо нанести тысячи разных черточек, чтобы обозначить тень, объем… Я тороплюсь и, кончив работу, несу ее к хозяину, думая заслужить похвалу! Вдруг он смеется мне в лицо и спрашивает, не вздумал ли я с ним шутить? Я ровно ничего не понимаю! Он говорит мне, что я сделал все как раз наоборот! На сей раз я был уверен в своей правоте; я говорю, что в точности следовал написанным указаниям. Он начинает сердиться. Тогда я говорю, что докажу справедливость моих слов! Я вернулся на место и взял бумажку. Ты сейчас поймешь, как это странно, и как я прав, говоря, что тут вмешался сам дьявол… Я был так уверен, что даже не взглянул на бумагу! Он разворачивает ее и приходит в страшную ярость… Это было ужасно… Знаешь, что было в записке?
— Нет!
— Указания, совершенно противоположные тем, которые я в ней прочел раньше!
— Ты с ума сошел.
— Нет, но я говорю, что тут был обман… Я узнал почерк, даже расположение параграфов… а между тем там, где я сделал впадину, надо было сделать выпуклость… Хозяин пришел в ярость, назвал меня лентяем, негодяем! Естественно, я возмутился. Вся кровь бросилась мне в голову, и если бы меня не вытолкали, я натворил бы Бог знает чего! Тем не менее я снова без места…
— Найдем другое!
— Для чего?! Меня преследует неудача!
Несчастный все более и более пьянел и терял рассудок.
— С меня довольно, — лепетал он прерывающимся голосом, — я не хочу больше работать… К тому же, какой я мастеровой?… Я хочу… как ты сейчас сказал… быть барином… франтом… К черту все!… Теперь оставь меня в покое… С меня довольно!
Молодой человек уронил голову на стол. Он был совершенно пьян. «Перцовка» сделала свое дело.
— Теперь, — прошептал Дьюлуфе, — он может приходить… Мальчишка таков, каким он хотел…
В эту минуту дверь отворилась и в ней показалась тощая потертая физиономия.
— Эй! Метла! — сказал вошедший резким голосом. — Его еще нет здесь?
— А! Это ты, Кониглю!
— Отвечай же!
— Нет… его нет здесь…
— Вот и отлично! Видишь ли, Метла, нас собралось пять или шесть человек, и мы хотим переговорить… и мы бы не желали застать здесь патрона.
— Ба! Кто с тобой?
— О! Все славный народ… Бибе, Ла-Кюре, Франк, Мюфлие и Трюар… потом Малуан…
— Черт возьми! — сказал, смеясь, Дьюлуфе. — Весь штаб!…
— Дай нам вина… вот деньги… я позову их.
Кониглю снова открыл дверь и своими длинными руками начал махать группе, стоявшей в некотором отдалении. Минуту спустя эти люди уже входили в зал «Зеленого Медведя». Было бы слишком большим преувеличением заявить, что Кониглю и его товарищи принадлежали к избранному обществу, или уж очень хорошо умели они скрывать свою принадлежность к высшему свету! Попросту говоря, это были оборванцы, которые, казалось, олицетворяли собой все мыслимые пороки. Штаб, как назвал их Метла, давал ложное понятие об армии, потому что никогда, может быть, бродяги и воры не имели более отвратительного вида.
Впрочем, надо сделать исключение для одного Мюфлие, который был одет в длинный сюртук, чистые панталоны и высокую модную шляпу, тогда как другие были едва прикрыты самыми жалкими лохмотьями. Все почтенное общество, за исключением Мюфлие, уселось за стол.
— Ну, что же! — сказал Кониглю. — Будем мы говорить или мы не будем говорить?
— Надо говорить! — отвечал Франк, который был обязан этим прозвищем одному весьма деликатному делу — убийству и воровству, которые принесли ему один франк выгоды и двенадцать лет каторжных работ.
— Кто же начнет? — спросил Ла-Кюре.
Наступила минутная пауза. Казалось, что в ораторы никто не рвался. Сидевшие молча переглядывались.
Тогда Мюфлие, оставшийся стоять у стойки, сделал шаг вперед и, прокашлявшись, произнес громовым голосом:
— Вы просто стадо баранов!
— Как! Что? Баранов! — раздалось со всех сторон.
Надо сказать, что Мюфлие, человек деятельный и рассудительный, носил громадные усы, придававшие ему зловещий вид, который он еще более подчеркивал, страшно вращая большими выпученными глазами.
— Я сказал: баранов! — повторил он.
Малуан, маленький и худой, чуть не сполз со стула.
Он был ярым почитателем Мюфлие, который со своим сюртуком представлял для него идеал мужской красоты. Но в то же время Мюфлие пугал его.
— Зачем говорить так громко? — заметил Бибе. — Можно объясниться без крика?
— Друзья мы или не друзья? — произнес Кониглю, любивший задавать риторические вопросы.
— Если вы заткнетесь, то доставите мне большое удовольствие, — заметил Мюфлие.
— Возьми назад баранов!
— Я ничего не беру назад! Что сказано, то сказано. А! — продолжал почтенный Мюфлие, размахивая палкой. — Или вы считаете меня дураком?
— О! — вскричал Малуан тоном решительного протеста.
— Что ты хочешь сказать? — спросил Кониглю.
— Что? Вот… вы уже испугались!
— Испугались! Мы! Что за чушь!
— Вы жалкие трусы! Вчера вечером вы были, как порох! Все орали! Бранили патрона! А сегодня утром — совсем другое, вы уже трусите…
— Ложь! — закричал Кониглю.
— Трусите! — повторил Мюфлие, повышая голос. — Вас надо было чуть ли не тащить сюда волоком, да и то ты, Кониглю, полез разнюхать, не здесь ли патрон, и не вошел бы, если бы он оказался здесь!
Глухое рычание было единственным ответом на это обвинение.
— Но я не боюсь…
— О! Нет! Никогда! — изрек Малуан.
— Я прямо скажу патрону, что это не может дальше так продолжаться!
При этом достойные сотоварищи время от времени опасливо поглядывали на дверь, дабы убедиться, что тот, которого упоминали, не вошел неожиданно.
— Нет, это не может так продолжаться! — снова начал оратор. — Пора кончать!… Хватит смеяться над Волками!
— Да! Да!
— Как он говорит! Как он говорит! — шептал Малуан, глаза которого расширились, восторженно созерцая мужественную красоту Мюфлие.
— В самом деле, Волки мы или не Волки? — сказал Кониглю.
— Ну! — торжественно продолжал Мюфлие. — С каких это пор Волки болтаются без дела? Вот уже два месяца, как тот, кого мы выбрали предводителем, не дает нам никакого дела! Он забыл о нас!
— Мы умираем с голоду!
— Совсем обнищали!
— Мхом покрылись!
— Заржавели!
— Именно! Заржавели мы или не заржавели?
Мюфлие с довольным видом оглядел все собрание.
— Что это за генерал, который не дает работы своим солдатам?… Это странно, тут что-нибудь да есть! Господин предводитель Волков вращается в большом свете, он работает среди знати… тогда как мы еле перебиваемся… Это прежде всего унизительно! Руки даны для того, чтобы ими работать! Мы ничего не зарабатываем, а капиталы уходят…
— О, они уже далеко ушли!
— Нам вроде бы платят. Но что? Сорок несчастных су в день, точно рабочим! Мы! Рабочие! Разве мы стали бы Волками, если бы желали опуститься до рабочих?
— Ого-го! Конечно, нет!
— Мы — Волки! Нам нужна добыча!
— И большая!
— А чтобы она была большая, нужно ее, как минимум, найти!
— Да! Да!