Матвей чуть сильнее вдавливает пальцы, и я невольно напрягаюсь.
— Вот сейчас держишь. Потому что я сказал. А должна — автоматически.
Чёрт.
— Давай ещё раз. Но сначала…
Он обходит меня сзади. И это уже перебор.
— Рёбра вниз, — тихо велит Матюша, обжигая дыханием ухо. — Живот подбери, но сильно не зажимай. И не выталкивай таз.
На секунду закрываю глаза. Боже мой. Какого черта? Не так уж сильно у меня тянуло поясницу, чтобы сейчас терпеть весь этот кошмар! Соберись, Ива. Сама же напросилась! Пройди достойно через заслуженное испытание, и на будущее просто держись от него подальше!
Я делаю вдох, на выдохе собираю корпус, ловлю баланс и снова ухожу в присед.
— Уже лучше, — негромко.
Ладонь Матвея скользит чуть ниже, контролируя движение таза.
— Чувствуешь разницу?
Чувствую. Только не ту, о которой он говорит! Интересно, остается ли хоть крохотный шанс, что мы сможем вернуться к тому, что было?
— Угу, — сипло.
— Ну, вот и разобрались, — продолжает он.
— Да… — выдыхаю. — Спасибо.
Отступаю на шаг. Еще на один. Нужно отойти. Срочно. Потому что ещё секунда — и я окончательно потеряю контроль, выставив себя полной дурой!
В смятении отвожу взгляд. Как назло, как раз в этот момент в глаза бросается тонкий ободок у него на пальце. Меня словно кто-то за шкирку дергает и носом тычет: вот же, посмотри! И я смотрю, да. Просто во все глаза пялюсь.
Господи. Да какого черта вообще?!
Желудок неприятно сводит. Становится от самой себя тошно. Я резко отвожу взгляд. Стискиваю челюсти. «Ты что, правда сейчас вполне осознанно полезла на чужую территорию? Это же была чистой воды провокация, согласись, Ива! Да у тебя, блин, квалификация выше, чем у половины твоих тренеров вместе взятых. Ты прекрасно знаешь, что у тебя там происходит, и как это исправить».
И он знает. Конечно, знает. Что я знаю. И вот что Матюша про меня сейчас думает? Ничего хорошего — факт. Картина вырисовывается мерзкая. Меня передёргивает.
— Ну, я пойду, — лепечу, уже не глядя на него. Голос звучит незнакомо. Панически. И совсем непрофессионально.
Я разворачиваюсь и медленно отхожу, дыша поверхностно, как после спринта. Черт. Черт. Черт! Нужно срочно прийти в себя. Пока я не натворила еще больших глупостей. Пока не поздно. Пока происходящее между нами не стало чем-то, что уже не остановить.
Что там он говорил про Марину? Что она что-то напутала? Надо разобраться. Машу бабуле, которая делает свою тренировку в Смите, и выхожу прочь. Иду быстро. Кажется, если остановлюсь — догнавшие мысли меня прикончат.
Ресепшен встречает приглушенным гулом. Никакой суеты и толп. Люди готовы дорого платить за ощущение полного уединения и приватности.
И посреди всего — Марина. Стоит за стойкой, выпрямившись, как отличница у доски. Щёки розовые, глаза сияют, в одной руке телефон, в другой — планшет.
— Да, конечно, — кивает она в трубку. — Я всё записала, Сладкий.
Я замираю. Прямо на входе. Медленно поворачиваю голову. Администратор рядом с ней прикрывает уши и пару раз прикладывается об стол головой.
— Простите? — доносится из трубки мужской и очень… холодный голос.
Марина искренне улыбается.
— Говорю, я все записала, Сладкий Иван Игоревич на девять к Асмату…
— Сладков моя фамилия!
Я закрываю глаза. Господи, дай мне сил. Марина моргает.
— А… да? — она быстро листает клиентскую базу. — Ой… А у нас записано Сладкий… Но вы не переживайте! Я все исправлю! Всего хорошего.
Сцепив зубы, шагаю к ресепшену. Кладу ладони на стойку и наклоняюсь к Марише.
— Какой приятный мужчина, — радостно шепчет та, возвращая телефон на стол. — У него сегодня персоналка с Асматом вечером. Хотел перенести…
Я не знаю, смеяться мне или плакать. Сладков — не последний человек в правительстве. Мужчина со специфическим… кхм… «сладким» имиджем. За который он и получил свое прозвище среди тренеров. Так что если он не дай бог заподозрит, что это не опечатка…
— Марина, ты хоть представляешь, кого ты назвала Сладким? — цежу я, едва контролируя свои эмоции. А она в ответ, ты смотри, нахохливается!
— Нет! Но у меня в программе он записан именно так!
Черт! И не придраться. Кто-то из старичков, видно, в запаре, внес данные и забыл исправить, ну и получилось так, как получилось. Марина действительно не виновата. А еще она так искренне переживает о своем-не своем косяке, что на нее совершенно не получается злиться.
Для себя делаю пометку разобрать этот кейс и дать втык тому, кто чуть не подвел нас под монастырь.
— Ладно, — провожу ладонью по лицу. — Живи.