Вздыхаю и все-таки зажигаю свечу.
А вот за Ярика я молиться не собираюсь из принципа. Пусть скажет спасибо, что я за упокой свечей не наставила, да… Другая на моем месте могла бы.
Последней зажигаю свечу, прося за себя. Рука немного дрожит, а на глазах выступают слезы. Но знаете, после почему-то действительно становится легче. Конечно, не настолько, чтобы я, выйдя отсюда, простила все человечество оптом, нет. Но все же меня не покидает ощущение, что там, где до этого копились обиды, злость и усталость от жизни, освободилось место для более приятных эмоций.
Крещусь, повторяя за Матюшей, как вдруг в храм возвращается Марфа. Шаркая по полу, она прокладывает путь к «моему» подсвечнику и начинает ловко выковыривать воск, и зачем-то переставлять свечи. Ткань ее одежды шуршит, скребок звякает… Окутавшая меня магия мгновенно испаряется. Взвивается к потолку, как дымок от затушенных ею огарков, и тает.
Перевожу беспомощный взгляд на Матвея, а он, почувствовав, что меня нужно спасать, оборачивает. В его отрешенных глазах искрятся смешинки. Он отвешивает последний поклон и решительно подходит ко мне.
— Ну, ты чего сдулась? Марфа тебя не обидит. У нее сегодня хорошее настроение.
Кошусь на Марфу, которая в этот момент так яростно ковыряет специальным ножичком оплавленный воск, будто лично мстит ему за все грехи человечества.
— Это хорошее?
— Для Марфы — почти благодать.
Я закусываю губу, чтобы не заржать посреди храма, и все же тихонько фыркаю. Спасибо, Марфа. Сервис, конечно, местами хромает, но в целом мой опыт посещения храма можно назвать даже позитивным.
Матвей кивает на дверь, и мы выходим на улицу. Я поправляю шарф на голове, почему-то не спеша его снять. Шагая рядом, спускаемся по ступеням. Матвей выглядит умиротворенным, но слегка настороженным. И почему-то мне опять становится интересно. Не про церковь даже. Про него. Как он вообще уверовал? Что должно было случиться с таким, как он, крутым мужиком, чтобы тот пришел к богу? Ведь, согласитесь, обычно они ходят совершенно другими тропами…
Искоса на него пялюсь. Спросить? Нет? А почему нет, собственно? Что в этом, в конце концов, такого?
— Что? — косится на меня Ратников.
— Да так… — мнусь, но, как обычно, недолго. — Можно вопрос?
— Попробуй.
— Ты… — я запинаюсь, сама не ожидая, что это вдруг станет настолько сложным. — Ты всегда был таким? — «О боги, Ива, ну каким — таким?! Что ты блеешь?» — злюсь на себя! — Ну, в смысле — ты из набожной семьи? Или это приобретённое?
Матвей не спешит отвечать. Идет, глядя себе под ноги. А на его скулах вздуваются желваки. По его реакции понимаю, что простого ответа на свой вопрос я не услышу. Не факт, что Матюша вообще ответит. Похоже, зря я спросила, да?
— Нет, — говорит он, наконец. — Не из набожной. В храм я пришел в сознательном возрасте.
— Как все нормальные люди, после тридцати? — пытаюсь отшутиться я. — Кризис, поиск смысла, вот это всё?
Он останавливается. И я понимаю, что сейчас, возможно, стоило бы заткнуться. Потому что он явно не настроен на шутливую пикировку.
— Я пришел в церковь после гибели сына.
Шок! Вот, что я испытываю. «Какого еще сына?» — про себя чуть не плачу я. Сколько я знаю Ратникова? Двенадцать лет! Знаю… и не знаю, выходит. Почему так? Потому что он не хотел делиться, или потому что я была слишком зациклена на себе и не видела дальше своего носа?
— Прости… — выдыхаю я. — Я… Я не знала. Ты никогда не говорил…
Он отмахивается от меня, делая вид, что его мои слова ничуть не задели, и идёт дальше. Я машинально устремляюсь за ним, но теперь уже не знаю, куда деть руки и о чем говорить. Все мои вопросы, шутки, подколы вдруг становятся до ужаса неуместными. А жалость ему не нужна — тут и к бабке ходить не надо.
— Как это случилось? — всё же интересуюсь я.
Матвей на меня не смотрит.
— Он утонул, — говорит так же ровно. — На отдыхе. В бассейне.
Я спотыкаюсь на ровном месте.
— В бассейне?..
— Это был… — он на секунду замолкает, подбирая слова. — Тот случай, когда вроде бы всё под контролем. Закрытая территория. Двери. Камеры. Родители. Куча нянек…
Он чуть усмехается, да только нет веселья в этой улыбке!
— И всё равно — как-то он умудрился открыть дверь бунгало. Мы до сих пор не понимаем как.
Я молчу. Потому что любые слова сейчас прозвучат фальшиво. «Соболезную»? — слишком формально. «Это ужасно»? — слишком очевидно. «Мне жаль»? — А что это меняет?