А потом бабуля все-таки добирается до микрофона.
— Только одну песню, — предупреждает она, поднимаясь с дивана.
— Да нам и этого будет достаточно, — стону я, обхватив голову.
— Не драматизируй, — отмахивается мама. — Может, микрофон сломается.
Но не может же нам так повезти!
Клара Романовна выбирает «Старинные часы» и выдает такое исполнение, что я не знаю, смеяться мне или плакать. Поет она, в сущности, действительно неплохо. Просто с такой трагической самоотдачей, словно не песню исполняет, а отпевает весь мужской род. Мариша с восторгом снимает это на телефон. Генеральша смотрит на бабулю с тем выражением лица, с каким, наверное, наблюдала бы за несанкционированным салютом на складе боеприпасов. А мама вдруг, к моему ужасу, начинает тихонечко подпевать.
— Нет, — шепчу я в пустоту. — Нет, нет, нет… Даже не думай!
— Ива Самуиловна, — восторженно тычет меня в бок Мариша. — Да у вас семейный подряд! Присоединяйтесь…
Ну, а чего? Позориться — так всем вместе. Я открываю рот, и в этот момент краем глаза замечаю, что с генеральшей что-то не так. Она не смеется. Не шутит. Вообще никак не реагирует на весь этот балаган. Сидит, уставившись куда-то в стол, и водит подрагивающими пальцами по краю бокала.
А бабуля тем временем добивает финальные аккорды своих «Старинных часов».
— Еще идут старинные часы-ы-ы, — тянет она, вытягивая последнюю ноту так, что у меня уши закладывает. А генеральша начинает рыдать.
— Зуля… — осторожно тянет мама.
— Извините. Не думала, что меня так накроет.
— Да ты что, — мягко говорит бабуля, уже совсем другим тоном. — Это же нормально.
— Нормально? — усмехается генеральша сквозь слезы. — Сидеть и рыдать под караоке?
— Под «Старинные часы» многие рыдали, — философски замечает бабуля. — Это классика.
Генеральша кивает, отчаянно борясь с собой.
— Он… всю жизнь занимался наукой, — выпаливает вдруг. — Фундаментальной. Знаете, что такое фундаментальная наука? Эта та ее область, в которой отродясь не водилось денег.
Мама тихо хмыкает, поглаживая Зулю по руке.
— Я работала, — продолжает, чуть задыхаясь, та. — Работала за двоих. За троих. За всех. Потому что двое детей. Потому что кто-то должен был зарабатывать. Двадцать лет брака. И что? Господи, какая-то аспирантка. Я его выгнала, конечно. В тот же день, хотя этот козел клялся-божился, что больше ни-ни…
— И правильно, — отрезает бабуля.
— Да-а-а, наверное. Но дети…
— А что они?
— По их мнению, это я все разрушила. Не он… который в трусы к девчонке вдвое младше полез, а я. И самое смешное, что мне д-даже пож-жаловаться некому. Сижу вот, перед чужими людьми душу выворачиваю… У меня ведь и подруг нет. Дружба — она тоже времени требует… А где мне его было взять, когда я… Я… П-пахала как проклятая!
— Ну-ну, ты не рви так душу. Клуб для того и создан…
— Ой, да не смешите… Клуб.
— Всем клубам клуб. Ты вот разве плохо провела время?
Зуля высмаркивается в салфетку.
— Одной, наверное, было бы хуже.
— Сто процентов, — отзывается притихшая Мариша. — Если вас не смущает разница в возрасте, можете смело считать меня своей подругой.
— По несчастью? — невесело хмыкает Зуля.
— А хоть бы и так.
— И мы всегда тебе рады, Зулечка… — заверяет генеральшу бабуля. Мама настороженно кивает. Самая трезвомыслящая из нас, она не спешит подпускать близко чужого человека, но Зуля ей нравится.
— Очень неожиданно это все, — шмыгает носом генеральша. — Но спасибо. И… Пожалуйста, извините за нервный срыв. Так-то я этому не подвержена.
— Охотно верю. Поди, должность требует крепких нервов.
— Это да.
— А что, много у вас, Зуль, холостых генералов-то?
— Вы для себя присматриваете? Или как?
— Ну, вообще-то для Изольды. А там как пойдет. Да и Ива, вон, тоже освободилась…
Мариша ерзает, то и дело бросая на меня странные взгляды. Я закатываю глаза, решив, что уж лучше я сама им признаюсь:
— Мы с Матвеем вместе. И нет, он не женат! Еще семь лет назад развелся. Я тут ни при чем.
Мама с бабушкой переглядываются.
— Вот! А я так и сказала Виктору, что вы, Ива Самуиловна, ни за что бы не стали зажиматься по углам с женатиком.
— А с разведенным, значит, зажималась? — вычленяет бабуля главное, вытягивая шею и с любопытством тараща глаза. Я беззвучно артикулирую: «Мариша, я тебя убью!».
— Ну-у-у, как сказать? До того самого дело не дошло, но… — мямлит эта зараза.