— Пойдем, — коротко бросает она. Не здоровается даже, впрочем, хорошо, что мы обошлись без «чего приперлась?».
— Подожди.
Она раздраженно закатывает глаза.
— Ну?
— Ты тоже поешь? — киваю в сторону хора.
— Нет.
— Жаль, — честно говорю. — У тебя, наверное, тоже красивый голос.
Она смотрит на меня так, будто я сейчас предложила ей совместно ограбить банк.
— Не надо ко мне подлизываться. Это не поможет, — бросает Энджи и поворачивается ко мне спиной, очевидно, предлагая следовать за ней, и мы идем вдоль стены, протискиваемся между людьми. Я стараюсь не отставать и не наступить кому-нибудь на ногу.
— Энджи, постой.
Ангелина не оборачивается.
— Ты можешь объяснить, что я тебе сделала плохого?
— Ничего, — сухо отзывается девушка.
Я сжимаю ручку корзинки сильнее.
— Вот именно. Мы же не враги. И для папы твоего я хочу только самого лучшего. Ему нелегко одному, Энджи… Разве плохо, что мы любим друг друга?
— Ты всех своих мужиков любила? — сощуривается.
— Думала, да.
— Про папу тоже потом так скажешь?
Ангелина резко останавливается. Я едва в нее не врезаюсь.
— Надеюсь, что нет. Но жизнь — очень сложная штука, Энджи. Мы рассчитываем на одно, а выходит порой другое. И никто в этом не виноват. Все мы стремимся к счастью. Легче всего осудить человека. Сложнее его понять. Вот твоя мама… Она же не стала ставить на себе крест…
— Мою маму не трогай! — вскрикивает Энджи. Я осекаюсь, не понимая, что такого сказала. Ничего плохого ведь! Так какого фига она отреагировала так, будто я на святое позарилась?
— Пойдем. Он ждет. Хватит разговоров.
Понимая, что ничего толкового из моей попытки поговорить с Энджи не вышло, плетусь за ней. Мы сворачиваем в узкий коридор, где становится заметно тише. Гул службы остается позади. Здесь пахнет иначе — не ладаном, а чем-то домашним. Чаем. Деревом. Теплом.
— Это трапезная, — бросает Энджи через плечо.
— Угу, — киваю, оглядываясь.
Небольшая комната. Стол. Скамьи. Буфет у стены. Никакой вычурности. Простота во всем. И в этой простоте — странное спокойствие.
Матвей стоит у стола, спиной к нам. Заваривает чай, действуя так, будто это тоже какой-то ритуал. Хотя что ритуального может быть в том, чтобы бросить чайный пакетик в чашку?
— Пап, — говорит Энджи.
Он оборачивается. И я на секунду забываю, как дышать. Матвей другой. И одновременно с тем такой… мой.
— Ива! — радуется моему появлению.
— Привет, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце снова начинает выделывать акробатические номера.
— Привет, — улыбается.
И в этой улыбке столько тепла, что все мои страхи и сомнения вдруг отступают на задний план. Будто их и не было.
— И как давно ты пришла? — спрашивает Ратников, подходя ближе.
— Давненько. Имела возможность тебя оценить… — пожимаю плечами. Матвей заметно смущается. Реально.
— И как?
Я прищуриваюсь.
— Ничего так. Потянешь.
Он тихо смеется.
— Садись, — кивает на стол. — У меня перерыв. Связкам отдых нужен.
— А что, им чай помогает? — усаживаюсь, аккуратно ставя корзинку рядом.
— Тепло, тишина и речевой покой, — усмехается он. — Но с последним у меня, как видишь, проблемы.
— Ой! — спохватываюсь я. — Тогда давай помолчим!
Энджи молча стоит у двери. Смотрит то на отца, то на меня. Не зная, видимо, куда себя деть.
— Лин, ты чего стоишь? Заходи. Если хочешь, можешь уже поесть…
— Не хочу, — бурчит девочка и… уходит.
Ратников хмурится. Стискивает в больших ладонях чашку.
— Я пыталась с ней поговорить, — шепчу я. — Но у нее, похоже, период полного отрицания.
— Разберемся.
— Ты здесь еще долго будешь? — интересуюсь, расстроившись, что такой чудесный день испорчен.
— Да. И у меня потом всенощная. Это такая служба.
— Ночью, да? — зачем-то пытаюсь продемонстрировать ему свои скудные познания.
— Ага. На следующей неделе возьму выходной. Сгоняем куда-нибудь вместе. Я соскучился.
Матвей берет мою лежащую на столе руку и прижимает к своей щеке. Так нас и застают сунувшиеся в трапезную певчие. Хихикают… Подкалывают Матвея, но так, без упрека. Я смущаюсь, тяну руку на себя, а он не дает. Наши руки остаются сплетенными на столе, пока мы не допиваем свой чай.
— Ну-у-у, я, наверное, пойду, — мямлю, когда замечаю, что Ратников во второй раз смотрит на часы.
— Да… Это я заберу на минутку, — кивает на мою корзинку. — Подожди.