— Зачем? — шепчу я.
Матвей закатывает глаза:
— Освящу и отдам. Ты что-нибудь ела?
— Не-е-ет, — качаю головой, не совсем понимая, плохо это или же хорошо.
— Отлично. По правилам это нужно есть на голодный желудок.
— А-а-а, — я краснею. Вот же! Наверное, мне еще многое придется узнать. Совсем я от этого всего далекая.
Дожидаться Матвея я решаю на улице. Нет его минут десять. Потом выныривает из толпы — такой весь красивый, что на него все добропорядочные прихожанки оборачиваются, вручает мне корзинку, целует в щеку и так же быстро уходит.
Я выхожу за ворота, чувствуя на себе любопытные взгляды. Поскорей заворачиваю за угол, а там даже немного подпрыгиваю. Это, наверное, тоже грех, но как же мне сейчас хорошо просто от того, что он мой! И ничей больше… Выкусите!
На радостях звоню маме, чтобы пригласить их с бабулей на праздничный завтрак. Задрав нос, объявляю, что у меня эксклюзивно освященные куличи. Предлог для встречи вполне достойный. Так что через час моя кухня наполняется шумом, запахами и голосами родных. Бабуля занимает стратегическую позицию у стола, мама отбирает у меня нож:
— Дай сюда. Ты сейчас его так порежешь, что потом и святить заново придется.
— Мам… — смеюсь. У этой женщины какие-то свои отношения с разделкой.
— Завари чай. И, наконец, расскажи, как он? — не выдерживает мама.
— Кто? — кошу под дурочку.
— Господи, Ива… Это он освятил куличи?
— Нет. Он же не батюшка! Он поет в хоре, — сдаюсь я. — Представляете? Поет.
Бабуля заинтересованно прищуривается:
— И как?
— И тут полный восторг.
— А там?
— Бабуля! — прячу лицо в ладонях.
— Что? Ну не может же он быть во всем идеальным!
— Может, — тихо говорю я. — Он абсолютно великолепен. Во всем.
— О-о-о, да ты влюбилась.
— По уши, — даже не пытаюсь отрицать очевидного.
Мама с бабушкой переглядываются. А я продолжаю взахлеб рассказывать, какое же совершенство мне досталось на этот раз. Боюсь, я умудряюсь их утомить, прежде чем мои восторги прерывает звонок телефона. А вот и он!
— Да?
— Ива… Послушай. Это важно…
Голос Матвея заставляет напрячься каждую жилку в теле.
— Что-то случилось?
— О чем ты говорила с Энджи?
— Да ни о чем таком, — отвечаю медленно. — А что?
— Она пропала сразу после вашего разговора. Мне нужно понимать, что ты ей сказала.
Серьезно? Я вздрагиваю, как от пощёчины.
— Да ничего такого. Сказала, что я тебя люблю и не хочу вражды... Боже, Матвей, да мы и двух минут не поговорили. Думаешь, она из-за меня… что?! Ушла из дома? Или, может, сразу пошла топиться?
— Я тебя ни в чем не обвиняю, — устало перебивает он.
— А что же ты делаешь?
— Ты не поймешь… — вдруг говорит он тише. — Не сможешь понять, как это.
Он, кажется, сразу жалеет о сказанном. Но поздно. Слова уже внутри. И они ранят, ранят, ранят… Потому что да… Наверное. У меня же нет детей. Он на это намекал? Стиснув зубы, буквально слово в слово передаю ему наш разговор с Энджи. Боже мой, почему так больно-то?!
— Ива… — сипит Ратников.
— Я чем-то еще могу помочь? — уточняю отрывисто.
— Да нет. Я уже обзваниваю ее друзей.
— Хороший план. Напиши, если что-то узнаешь. Не буду тебя задерживать…
— Ива…
Не дослушав, отрубаю вызов. Утыкаюсь лбом в коленки, ощущая себя такой лишней, как никогда до этого. Лишней в его идеально выстроенной жизни, в которую, я думала, что легко впишусь.
Глава 22
Телефон гаснет.
Я ещё какое-то время держу его в руке, будто как-то можно отмотать назад этот момент…
Тишина в квартире вдруг становится слишком громкой. Даже мама с бабушкой, болтающие на кухне, начинают шептаться.
Медленно опускаюсь на диван. Смотрю перед собой. Ни слёз, ни истерики пока. Ничего. Только ощущение, что из меня рывком вынули металлический стержень, на котором все и держалось.
И вроде бы он не хотел. Я же понимаю. Что бы там он ни говорил, я все же могу представить, что чувствует родитель, у которого пропала дочь. Войти в его положение. Но сказанного тоже ведь не воротишь. И может, не его вина вовсе, что те слова попали туда, где тонко.
Потому что Матвей тоже никогда не поймет, да… Что чувствует женщина сорока лет, у которой почти не осталось шанса стать мамой. Что эта самая женщина чувствует, когда на нее со всех сторон сыплются бестактные вопросы — а что, а когда, а почему вы никого не родите? Как они ядовитыми стрелами впиваются в сердце, оставляя на нем рубцы.
А ведь все они, равно как и Матвей сейчас, не хотят ранить. Это просто любопытство. Отсутствие такта. Искреннее непонимание тех, кто никогда не сталкивался с подобной бедой. И ты киваешь. Улыбаешься в ответ. Говоришь: «мы над этим работаем». А внутри в это время что-то медленно осыпается, как штукатурка со старых стен.