Однако встал вопрос: в чём идти и что взять с собой?
Если придти с конфетами и шампанским, то получается, мол, припёрся на свидание, а звали за помощью. А без всего этого? А чё пришёл? Надо же, «Служба спасения»… хоть белый халат натягивай. Дилемма испарилась, когда пришла спасительная логика: раз позвали его, то нужен он. Чего проще? Он нужен, такой, как есть. Хотя бы и такой. Сойдёт. А уж какой он есть, Теодор знал. Он — художник.
Через полчаса, из зеркала на Теодора смотрел тот самый художник.
Тёмные джинсы «Rifle», с отбелинами на коленках, слегка расклешённые, с неизменной «ручкой» и «ножнами» на левой штанине, кла-ассика. Нейлоновая футболка с огромной цветной фотографией «Smoki» на груди-животе, а поверх «пропиленная» джинсовая куртка. Кроссовки, нашейный платок, платок на левом запястье (вроде как, напульсник) и бандана. Вот, блин, битник, а не художник. Или хиппи. Нет, хиппи — хилые, лучше иппи — агрессивные хиппи, которые и в морду могут дать, это по нашенски. Зрелище, одним словом, стояло в зеркале. Но, таково было на данный момент его ощущение себя любимого. Хотели такого как есть? Нате.
Что бы добить картинку до логичного абсурда, он купил по дороге огромную плитку шоколада и бутылку портвейна «777». Разумеется, последнее не поддавалось критике.
Теперь запопсили даже этот напиток, когда-то святой для поколения русского рока и хиппи-иппи, Митьков и просто сочувствующих. Красочная золочённая этикетка сверлила глаза своей кичливой навязчивостью, но таковы наступившие времена.
Главное, это не меняться внутри себя, а предметы, даже бывшие символы, могут и должны претерпевать метаморфозы, соразмерные с духом и умственным критерием наступивших на них времён. …и снова домом будет вокзал, ведь главное — каким ты родился, а не каким стал.
И вот уже чёрные амбразуры ларьков напомнили будку деда Мороза под новогодней ёлкой, и вот уже навстречу стали попадаться девушки с кричащими коленками.
Настроение притягивает субъективную реальность. Не формирует, для этого силёнок маловато. И не притягивает в полном смысле. А именно — хозяина настроения/состояния, это самое настроение/состояние тащит в то место и тем путём, где и киоски веселее, и девушки с жизнерадостными ногами собрались в процессию. Вкратце, примерно так.
Она открыла не сразу.
Теодор выждал несколько мучительных секунд, за время которых у него похолодели и затряслись руки (потом согрелись и вспотели, отчего портвейн стал предательски выскальзывать), в груди заухало по переборкам рёбер и дыхание прервалось. К горлу подкрался юношеский кашель, но застрял и повесился Иудой на осине кадыка.
Да что ж так колбасит? — успел подумать Теодор.
Залязгал засов, дверь приоткрылась, затем распахнулась…
Ирэн стояла на пороге в домашнем ситцевом халате, бигудях, тапочках и меньше всего напоминала Ирэн.
— Вы так быстро… а я тут собиралась.
— Ну, почему «быстро»? — подбодрил он растерянную девушку, — Я успел ещё в магазин зайти!
Из необъятных карманов джинсовки, куда он успел запихнуть скользкую бутыль, были вынуты и продемонстрированы трофеи. Растерянность Ирэн сначала превратилась в каменную маску, затем исчезла так же стремительно, как и хозяйка этой растерянности. Она упорхнула в одну из комнат и в дальнейшем Теодор разговаривал с ней через приоткрытую дверь.
— Вы пока пройдите на кухню, Теодор Сергеевич, я скоро, только приведу себя в порядок.
— Не торопитесь, Ирэн, в это время года я абсолютно свободен!
Он осматривал прихожую. Странное место. Галерея невообразимо разношёрстных холстов. В основном, это были репродукции. Рядом висели Ван Гог и Дали, Шишкин и Суриков, Айвазовский нависал над Врубелем, ой, много кого… но, впрочем, и в Третьяковке всё свалено в один котёл из залов-звкутков, спастись от которого можно только если каждый день ходить непосредственно в один зал, одного художника. А здесь — квартира эксцентричной дамочки, тем паче, коридор, нормально. Для этой страны — нормально. Хорошо, что — картины. Бред, блин.
Однако, квартира у Ирэн внушала почтение. Старый сталинский дом с четырехметровыми потолками, лепниной вокруг китайских люстр, гобеленовая драпировка, линолиумный паркет. Три комнаты и кухня, все отделены друг от друга глухими высокими дверьми, выходящими в один коридор-галерею. Обратил внимание на вешалку — ни намёка на присутствие мужчины в этом доме. Кроме вещей, кои могли принадлежать Ирэн-Наташе-Марии, на вешалке небыло ничего. Одна живёт. Вот же, ёлки-зелёные, бывает такое, времена возможностей наступили, — пронеслось в голове Теодора.
Он прошёл на кухню. Нормальная, пост-советская кухня с допотопной газовой плитой, от которой отслаивается краска и ржавчина. Присел. Раздался свист — на плите вскипел чайник. …я как проклятый Содом, а ты — как чайник со свистком.
В небе пролетел трамвай — Это крыша отъезжает в даль.
Допоём, а там нальём, а как нальём, так и споём, А как споём, так и опять — уйдём…
Такие песни мы пели на таких кухнях.
Под такой портвейн. В таком джинсовом наряде.
У гармонии много ликов.
А ещё на плите жарились котлеты. Заглянул в сковороду на соседней с чайником конфорке — точно, они, котлеты. Разогрел, на газе это быстро. Разложил по тарелкам. Откупорил портвейн. Хозяйки нет. Разлил по кружкам. Вынул из хлебницы тугие ломти «дарницкого», нашёл вилки.
На наших кухнях не чувствуешь себя в гостях.
— Хорошо пахнет… — раздалось за спиной грустное, и Теодор вздрогнул. — Вы уж извините, что-то меня не прёт.
Ирэн вошла в кухню в том же халате и с той же отсутствующей причёской.
— На это есть две причины! — Теодор усадил Ирэн на табуретку и дал в руки кружку, — Во-первых: иначе бы вы меня не позвали, а во-вторых: тут я виноват, посмотрите, во что я одет, взгляните на этот натюрморт на столе, всё соответствует. Гармония.
И это называется на театре «энергетика костюма». И это, с позволения сказать, немного непривычная для вас энергетика. Но подсознательно вы её сами уже приняли — вы в том наряде, который не выбивается из колорита, заполнившего вашу кухню.
Итак, колорит гармонии есть, а остальное (восприятие) мы сейчас поправим. Нам надо с вами выйти на одну волну. Итак, настроим наши приёмники на короткие волны!
Она улыбнулась, поднимая вслед за Теодором кружку. И это уже прогресс.
Без перерыва налили по второй и пили на брудершафт. Рано или поздно, а мужчине и женщине надо «переходить на ты». В наш век скоростей, лучше раньше. Чмокнулись по-пионерски. Закусили котлетами, и мир потерял реальность ровно на столько, на сколько требует жажда общения. От неё пахло сиренью. Или это мыло такое.
— Здесь и сейчас не хватает гитары и дождя за окном, — ностальгически вздохнул Теодор.
— Зато тут есть я. — Глаза у Ирэн немного заискрились глубинным хулиганством, — прямо здесь и сейчас.
— Несомненно, — уклончиво поддакнул гость.
Теодор никогда не понимал намёков. Особенно женских — подумаешь, что, мол, намёк, а тут бац и по мордам. Поэтому осторожничал. А мир, тем временем, всё веселел.
— Знаете, Теодор, я как вас… э… тебя увидела, сразу подумала… это твоё настоящее имя?.. Стоп! Не отвечай! Это твоё дело, какое у тебя имя. Не пересказывай прозой стихи.
Она резко замолчала, насупилась и уставилась в пустую кружку, покручивая её в тонких пальцах. Красивый маникюр. Наверное, стирает в прачечной. А посуду моет в резиновых перчатках. Хорошие наступили времена. И слуг нет, и графья павами ходят.
— Ирэн…
— Наташа. — Она встряхнула головой, отчего волосы по ведьмински рассыпались по лицу. — Я сейчас приду. Подожди, хорошо?
Лихо подмигнув, Наташа опять упорхнула.
«Интересно, а если бы я хотел называться разными именами, — подумал Теодор, — то какие бы ещё имена себе выбрал? И, что самое главное — а нафига?»
Он плеснул в кружку портвейна на глоток, дабы только смочить горло и закурить.