Кликнули. Открылось пустое пространство.
— А пусто, Михаил Романович, потому что надо всё это сюда загрузить. Вот вам инструкция, как всё это провернуть, вы продвинутый, разберётесь влёт. Ну, всего!
Спасибо за кофе, «Американо», что ли?
— «Экспрессо»…
— А, ладно, мне без разницы, лишь бы вкусно. Ну, осваивайте!
И Энжел ушёл.
И во вторник после обеда на работе Михал Романыч не появился. Но позвонил, предупредил, что расхворался и будет через день.
В пятницу позвонил, сказал, что «выйдет завтра». Удивился, что «завтра его не ждут». Но, узнав, что «завтра суббота», удивился ещё больше и успокоился, с радостью провозгласил: «Тогда, до понедельника!», и повесил трубку.
Теодор встретился в своём любимом кафе с Сашей, отдал ему сто долларов за разработку сайта «для писателя» и инструкции по загрузке. Счастливый юноша умчался, довольный сыгранной и оплаченной ролью. Красный берет отлично смотрелся на фоне белых свитера и джинсов. Наряд Саше понравился. Ангел, удаляющийся вдоль по улице Ленина. Художник остался допивать кофе, довольный спектаклем. Он уже видел, как Михал Романыч, раздавал на улицах встречным и поперечным свои визитки с адресом Интернет-сайта, предлагая «заходить, не стесняться» и «заказывать электронные книги, если понравится». Писатель оказался проворней, чем мнилось сначала. Он пошёл дальше: на своём сайте он печатал только несколько глав каждого своего романа и, если читатель хотел прочесть весь роман полностью, то должен был перевести несколько десятков рублей на представленный на сайте счёт, и получить по почте CD-диск с электронным вариантом романа (книги). Очень удобно.
Теодор уже получил все книги Михал Романыча и обладал полным собранием сочинений.
Вот так вот.
Не удивительно, что спустя некоторое время, Михаил Романович снова появился в «Клубе Шести», сияющий как медный юзер (чайник — опечатка. Доп. авт.). Раздавал визитки со своим ФИО и латынью сайта.
Отказался от денег Клуба на издательство. Вот так вот бывает.
Глава 12
Предчувствия.
Хорошие. Захватывающие дыхание и заставляющие затаиться. Как в детстве в новогоднюю ночь. Чего ещё лучшего можно желать для нового утра? … — — — — — — — — — — Теодор проснулся с предчувствием. Достаточно хорошим, что бы затаиться в ложбинке между сном и явью и ещё немного насладиться блаженством ощущения, что реальность не одна. Не одна ли? Ах, с какой лёгкостью можно в это верить, находясь в безвременье между сном и явью…
«Там» не нужен воздух.
Может, он там и есть, но пока об этом не думаешь — не замечаешь. Хотя тут тоже так. Но. Там — по другому. Там всё иначе и оттуда не хочется возвращаться одному.
Сюда. В одиночество. Здесь всё понятно и знакомо до оскомины. Там. Пространство выворачивается водоворотом, мягко несущим по волнам сна. Можно верить в людей. И не верить погоде, мокрым ведь не проснёшься, или — в снегу. Сон — иллюзия, доведённая до совершенства. Когда нет последствий, когда удивительно даже само продолжение сна на следующую ночь.
Звучит музыка, льётся из неизвестных инструментов.
Оркестр дурманящих трав и ландышей как колокольчиков.
Феи порхают по цветам. Нимфы нежатся в зеленоватых водах пруда.
Покой проник в дом Теодора. И исчез извечный стыд за бездарный день. Вечность даёт солнечные лучи, оживляющие всё живое, Вечность раскручивает землю по оси.
Вечность отсчитывает наше время. Она требует от нас только одного: осмысленности.
Мы — единственные тут, полностью разумные, с кого ещё спрашивать? Полной и постоянной осмысленности каждого мгновения. Или, на худой конец, дня. Дом строят и детей кормят и животные. Песни поют, ухаживают, любят и страдают, воюют за территории, следят за перенаселённостью и животные. Муравьи ведут фермерское хозяйство и обладают своеобразной письменностью. Им хватает и нескольких слов, главное — показать остальным, где нашёл пищу или в каком направлении — опасность.
Им — хватает.
Нам? Нет.
Чёртов разум, мающийся в двух килограммах серого вещества и зажатый в коробку черепа. Ему всего этого — недостаточно. Ему нужен полёт. И не в самолёте. Не на дельтаплане, параплане, космической ракете, хотя это тоже — хорошо. Разуму постоянно требуется полёт внутри собственной черепной коробки.
Теодор открыл глаза и захотел приключений. Точнее, оттого и проснулся, что приключений уже хотелось. Не открывая глаз, нащупал пепельницу, сигарету и zippa(у), подкурил и продолжил поиски, теперь телефона. Он вспомнил, что тогда, по возвращении из гостей, нашёл у себя в кармане клочок бумаги с её телефоном, так и не выбросил. Теперь вспомнил телефон наизусть, и это — знак.
Гудки показались адреналиновым морем, которое трудно перешагать по глади из конца в конец. Как далеки берега у ожидания.
— Аллё… — услышал глухое.
— Доброе утро, Ирэн! Это я! — на том конце что-то чертыхнулось и загремело, потрещало в трубке и снова задышало. — Узнала? У меня есть к тебе большое и деловое предложение: становись моим менеджером по выставкам, а? Поездим, мир посмотрим, деньгов заработаем, согласна? Вот и здорово, я зайду через час, ты свобода (?), замечательно (!), я только забегу в гастроном, что-нить захвачу, посидим, обсудим контракт. Или в ресторан?! Ты как?! Ну, разберёмся на месте, я скоро!
Он аккуратно повесил трубку. Молчание трубки только усилилось от этого.
В груди раздался тихий взрыв удовольствия.
Улица кичилась перед приезжими своей столичной принадлежностью: сверкала зеркалами витрин, задирала коленки у импозантных юных топ-моделей, гоняла из конца в конец «Мерседесы» и на все лады трещала «сотиками». Создавалось впечатление, что народ в столичном городке дома по телефону разговаривать не умеет — обязательно выбегает на улицу, громко выдавать семейные тайны. Большой городской колхоз, только с единственной разницей: здесь никому ни до кого нет дела. Оно и к лучшему.
Теодор шёл весь в белом. Пешком, без коня. Неплохо бы он смотрелся весь в белом и на коне. В яблоках. В городе замечают от лошадей запах навоза. Это расстраивает людей романтичных. И детей. Дети узнают, что сказки попахивают навозом. Эх, знали бы они, что тогда, во времена былинные, ещё не было даже зубной пасты и антиперспирантов. Попахивало в сказках — будь здоров… Поэтому, теперь можно и без коня. Так. В белом.
Приятно было сейчас переживать самые лучшие для человека минуты — предвкушения.
Это потом, потом-потом он выйдет весь в делах нового проекта, уже знаменитый и оцененный, его будут узнавать на улицах и просить автографы. Потом. А пока — он перед восхождением на свой Эверест. Пора. Долго его лучшие картины из Серии ждут своего часа. И теперь этот час наступает. Теперь перед ним откроются все галереи мира, о нём станут писать глянцевые журналы, называя сперва «модным», а уж потом — классиком. Живым классиком. Которым он уже себя чувствует, и сам в этом уверен.
М-да… Уверен? Точно? Ну, может и не совсем, но это его личное дело, это дело его собственной души, как себя ощущать. Но сверху и сбоку, визуально для всех, он обязан быть уверен. Тогда эта уверенность будет способна заражать других. Так Сальвадор Дали приехал покорять Америку — с хлебным батоном на голове вместо шляпы. Батон был знаком встречающей его Америке — к вам приехал истинный художник, классик, на которого вы будете молиться. Так то.