С такими невесёлыми думами, Теодор не стал спешить домой.
Душа требовала продолжения банкета, а точнее — праздника, полёта. Выбор был не богатый, Теодор отправился в своё любимое кафе.
На пороге его окликнул мальчик-посыльный от Мариэтты Власовны (вот же психолог, эта колдунья!). Глаза мальчика по привычке пытались искриться, но видно было, что он жутко устал и замёрз. Факт, не первый час тут околачивается. И откуда Мариэтта узнала, что…
— Теодор Сергеевич! — не на шутку обрадовался мальчик и вздохнул с облегчением. — Вам письмо от…
— Мариэтты Власовны.
— Так точно, от неё. Сказала мне «кровь из носу, вас дождаться»! А вот и вы.
Теодор выдал мальчику хорошие чаевые, тот засиял и растворился в темноте улицы, забыв попрощаться. Замёрз мальчик.
В письме Мариэтта просила зайти сразу по получении письма. Совершена хорошая сделка с его картинами и она «спешит отблагодарить благодетеля». Да ради Бога.
Прощай кофе в любимой кафешке, идём пить оное из антикварных сервизов великосветской дамы!
Как был, Теодор отправился в галерею к Мариэтте Власовне, предварительно, правда, поймав такси. То, что время уже очень позднее, его не смутило, не он же напросился на аудиенцию, его пригласили. Значит — ждут.
Ждали. Но ждать пришлось и самому Теодору. Секретарша через зевок мило расплылась в улыбке и заговорщицки сообщила, что у самой совещаются важные шишки, требуется подождать. Ну что ж, сам с собой решил художник, здесь есть с кем ждать.
— Кофе, чай, коньячок? Взбодриться не хотите, Теодор Сергеевич?
— Взбодрюсь, отчего же. Кофе с коньяком, если можно…
Теодор вспомнил, что за все годы своего появления в офисе Мариэтты, так и не удосужился узнать имя этой девушки. Балбес невежественный. Или невежливый. А она милая, даже — красивая, наверное. Вся тоненькая такая, маленькая. Волосы светлые и длинные, и тоже смотрятся тоненькими нитями на фоне этой миниатюры в юбке. К ней у мужчин всегда будет отеческое отношение, такой «хрусталь» сразу хочется оберегать, кутать в шубки и носить на одной руке, согнутой в локте. Интересно, ей самой подобное отношение нравится? Ведь она его (отношение к себе) не выбирала, природа так хвостом вильнула.
— Скажите пожалуйста, — спросил Теодор, получив кофе, — а вам нравятся мягкие игрушки?
— Ой, блин, художники… — секретарша даже не удивилась. — Всё-то вы подметите… Нет, мне мягкая игрушка не нравится в принципе. Или, лучше сказать, из принципа.
— И тем не менее, вам их дарят вагонами, не так ли?
— Так. А что вы мне при случае подарили бы?
— Я… коня. Жеребца, чёрного и в белых яблоках. С длиннющей гривой, за которую можно держаться, когда скачешь без седла… Кстати, спасибо за кофе, он прекрасен.
А что за коньяк? Конфетный запах… вкусно.
— На здоровье. Про коньяк не скажу: у вас будет повод к нам заходить на угощение, а не только за гонорарами. Может, когда и жеребца подарите… Меня Людой зовут.
Так, если что…
— Людмила, спасибо большое, а то я тут сижу и не знаю с какого бока обратиться, что бы ваше имя узнать.
— А зачем сбоку? Можно в лоб спрашивать. Что мы, всё вокруг да около, сами себе жизнь усложняем. Интеллигентность хороша, но мешать не должна.
— Что тут скажешь, Людмила, весы: на сколько она хороша, на столько и жить мешает, сколько взял, столько и отдай.
А она умна для своей внешности. То же, ведь, весы — красивая/глупая, некрасивая/умная.
Ну, конечно же, это стереотип, но, откуда берутся стереотипы? Из жизни и берутся.
Исключения только подтверждают правила.
— Кстати, можете пригласить меня сегодня на поздний ужин. — Она говорила спокойно и чуть с кокетством, — а то ведь, сначала захотите пригласить, а потом поскромничаете, подумав, что я подумаю, мол, ну вот, присел раз в пять лет на пять минут, заговорила с ним, а он тут же приглашать вздумал.
А она о-очень умна для своей внешности.
Тут за дверью Мариэтты Власовны стали происходить звуковые эволюции, извещающие о том, что совещание, по видимому, закончилось и господа приступают к шапочному разбору.
— Я приглашаю вас, Людмила, со мной отужинать сегодня, если, конечно, это возможно. — поспешил сказать ожидаемую тираду художник.
Девушка удовлетворённо кивнула, что явно означало согласие.
Однако из-за дверей хозяйки галереи никто не выходил. Но вдруг там стало тихо.
Людмила поймала недоумённый взгляд Теодора и пояснила:
— Они разошлись с чёрного входа, что бы вас не смущать. Проходите, Мариэтта Власовна вас ждёт. Удачи…
Она ободряюще улыбнулась, пожелание было искренним. Теодор сплюнул три раза, постучался и вошёл.
Хозяйка кабинета благоухала внутри шикарного бархатного платья, искрилась драгоценными каменьями, торжествовала величием причёски — этакого дома на голове из волос, перьев и заколок. Зрелище, одним словом, видать, очень она пыталась уважить её вечерних гостей, что вырядилась в этакого сфинкса.
— Ой, добрейший вечерок, милый вы мой Теодор! — улыбкам небыло границ.
— И вам здравствовать, Мариэтта Власовна! Как поживаете, я не поздно?
— Поживаю вашими молитвами и трудами. А ночь, это для нас с вами самый плодотворный период, не так ли?
— Ну, в принципе, да. Только это, наверное, больше у поэтов и писателей, я пишу когда… ну, в общем, как нахлобучит, так и пишу. А вы у нас ещё и поэтесса, только скрываете? Признайтесь, Мариэтта Власовна, а?
М-да, вовремя Теодор спохватился, всегда надо знать — что «несёшь» и где… Дама скромно улыбнулась.
— Ой, Теодор-Теодор! Ладно уж, в краску загнал старуху! Пописываю иной раз, не без греха, но! Читать даже и не проси, не слишком в близкой мы с тобой дружбе, и не проси!
Художник хотел вздохнуть с облегчением, но, будучи уже настороже, вздохнул с сожалением. Присели, закурили. Помолчали. Посмотрели друг на друга изучающее.
Затем дама поднялась, вынула из шкатулки гонорарный конверт, положила на серебряное блюдо и поднесла художнику. Он решил когда-нибудь эту сцену нарисовать. Композиция — пальчики откусишь, придумать невозможно даже при наличии самого болезненного воображения. Он элегантно поднялся на встречу даме, галантно принял подношение и уважительно кивнул. Словом, и бровью не повёл. А было с чего.
Конверт раздувало изнутри от купюр. Это и радовало, и удивляло. Теодор помнил, что у Мариэтты в галерее выставлено всего три его работы, даже все вместе они не тянут на эту разбухлость конверта. Однако, что ж гадать, во-первых, она сама сейчас всё расскажет, «тёплая водичка» у этой дамы плохо держится, а во-вторых, может там мелкими купюрами упаковано. Но, Мариэтта никогда мелкими купюрами не расплачивается. Однажды на тысячную купюру пришлось в ларьке сигареты покупать, так женщина-продавец сорок минут бегала бумажку разменивала. Однако, времена меняются, привычки тоже склонны изменяться. И всё же, чего гадать, когда информации нет? Надо просто подождать информацию. И всё же, пауза затягивалась.
— Я тут, Теодор, как шум вокруг тебя пошёл, сразу цены на твои картины подняла.
Втрое. Ты теперь у меня самый продаваемый мастер. Поэтому и гонорар увеличился втрое, больше у меня твоих картин нет. Принесёшь?
Раньше она подобных вопросов не задавала. Сейчас смотрела испытующе.
— С огромным удовольствием принесу, Мариэтта Власовна! Господи, спасибо вам огромное, вы действительно наш ангел-хранитель, честное слово, дай Бог вам здоровья!
— Подвези ещё картин, подвези обязательно, сколько сможешь, столько и вези. Куй железо, пока попёрло. Мало ли как оно обернуться потом может. А сегодня чуть ссоры у меня тут не сделали, когда одно полотно осталось! Представляешь?
Солидные люди…
Помолчали. Покурили. Поразглядывали друг друга.
— Гляжу, Теодор, не задаёшься ты, что ли. Ничего не понимаю. Где гонор? Куда дел?
Или гонор в том и заключается, что ты тут в демократа играешь?
— Остановите самолёт, я лезу! Шутка. Мариэтта Власовна, вы про мою персоналку?