13
Генри снова заснул в своем любимом кресле посреди какой-то спортивной телепередачи. Спинка кресла откинута до предела, а сам Генри развалился с открытым ртом и пыхтит. Левая рука свесилась почти до пола, правая все еще сжимает пульт. А пульт, между прочим, нужен Маре, чтобы заткнуть комментаторов, которые орут на экране во все горло, поскольку звук Генри, как водится, врубил на полную катушку.
Мара только что привезла Алана с тренировки по борьбе. Тот уже успел совершить налет на холодильник и, не проявив никакого интереса к вкусностям, оставшимся после Клуба, торопливо соорудил себе два сэндвича с ореховым маслом и желе и, на ходу дожевывая второй, выскочил из дома, помчался в гости к другу. Закрыв за сыном дверь и возвращаясь назад, Мара подивилась, как это Генри умудряется спать, когда весь дом ходуном ходит, да еще телевизор надрывается.
Она нагнулась и потихоньку вытащила пульт из мужниной руки. А когда выпрямилась, ей представилась возможность взглянуть на Генри сверху вниз и хорошенько разглядеть его макушку. Высоченный муж был на полторы головы выше коротышки Мары, и такой вид открывался ей не часто. На темечке пробивались волосы. Как раз там, где прежде блестела довольно обширная лысина. А иногда и не блестела — зимой, например, тускнела и шелушилась. Мара умоляла мужа сделать что-нибудь, но тот страшно возмущался: «Я не пользуюсь лосьонами, Мара!»
Но сейчас это было нечто иное — на месте бывшей лысины всходила мягкая, пушистая каштановая поросль. «Мог бы и сам заметить, — подумала Мара, — без конца ведь поглаживает себя по черепушке, будто проверяет, не приключилось ли что-нибудь как раз в этом роде».
Она провела ладонью по макушке мужа, чтобы убедиться, не обманывают ли ее глаза. Нет, не обманывают, вот они — тоненькие, как у новорожденного, волосики. Генри вздохнул во сне, на секунду прикрыл рот, но челюсть снова отвисла, и он запыхтел дальше. Мара отложила пульт, взяла настольную лампу и, склонившись над мужем, принялась исследовать его темя.
Неожиданно Генри проснулся, дернул головой и заехал Маре в нос.
— Уй!
Мара отшатнулась, схватилась за нос и выпустила лампу. Та грохнулась на пол, разок подскочила и разлетелась вдребезги, засыпав все кругом осколками стекла.
Согнувшись пополам и зажав нос рукой, Мара раскачивалась из стороны в сторону и громко стонала. Между пальцами просочилась струйка крови.
— Квовь! У бедя квовь из доса!
Генри сидел, разинув рот, и моргал.
— Генви, ты слобал бде дос! Боже!
Только не нос! Хорошенький маленький носик — лучшее, что у нее есть. Кровь капала с пальцев.
— Полотенце! — Генри вскочил с кресла. — И лед! — Он обнял Мару за плечи и повел на кухню, старательно обходя битое стекло ногами в носках. — Что это было?
Мара только всхлипывала.
— Ой, ой, ой… — На большее она была неспособна, пока Генри не усадил ее в кухне на стул и не полез в ящик у раковины. — Эй, хорошие полотенца не бери! — Мара ткнула свободной рукой в сторону нижнего ящика у холодильника.
Генри нагнулся и вытащил две тряпки, одну протянул Маре, в другую завернул лед.
— Так что это было? — повторил он.
— Я смотвела на твою макушку, а ты как подпвыгнешь и пвямо своей башкой бде по досу!
— А зачем ты… Ладно. — Генри скорчил мину, словно застукал Мару, когда та тайком мазала его, спящего, лосьоном. — Дай погляжу.
Мара убрала руку, Генри поморщился. У Мары округлились глаза:
— Плохо, да? Ну конечно, плохо!.. Ой, как больно!
Генри бережно вытер влажной тряпкой кровь у нее под носом и на подбородке, дал тряпку ей самой, чтоб обтерла руки. Потом вручил мешочек со льдом, и Мара осторожненько приложила его к переносице, поверх мешочка глядя на мужа испуганными глазами.
Генри стоял перед ней, подбоченясь одной рукой и с окровавленной тряпкой в другой.
— Поедем-ка мы с тобой к врачу, рыбка моя.
— Он слобад, да?!
Генри сильно потянул носом, погладил себя по макушке, и глаза у него распахнулись, будто он только что по-настоящему проснулся. Поднес ладонь к глазам, осмотрел. Снова потянулся туда, где некогда нащупывалась гладкая лысина.
— Мара! У меня волосы!
— А я пво что?!
Из гостиной донесся вопль спортивного комментатора: «Не-ве-ро-ятно!»
Класс корпел над контрольной, ерошил волосы, кусал губы, покашливал, временами посылая ей осторожные взгляды. Клаудия ловила эти взгляды, когда, оторвавшись от своего кофе и журнала, следила, чтоб взоры, как бы в задумчивости обращенные к потолку, не шарили ненароком и по чужим тетрадкам.
Клаудия обожала контрольные: работа закончена, можно расслабиться и даже почитать. Одна беда: из класса не выйдешь, а после стольких чашек кофе выйти непременно нужно.