— Отдать? — взвизгнула Гейл.
— Говорю же — мы наверняка ее не отдали.
— Когда мы могли ее отдать?
— Я уверен, что мы этого не сделали. На благотворительность отдавали одежду, книги и всякое такое. А от кассет, по-моему, вообще никогда не избавлялись.
Гейл не стало спокойней. Ей стало еще хуже. Отдали? Только не это.
Джон отхватил разом чуть не половину сэндвича.
— Как ты можешь? Мы ж только что ужинали.
Джон, не переставая жевать, снова ухмыльнулся:
— Тебе следовало бы знать, что я человек ненасытный.
Огромный белый холст простирался перед Джил, как арктический пейзаж, — холодный, предвещающий недоброе, леденящий все, до последней капли, творческие силы в душе. Она сидела на металлической табуретке, вытянув ноги и упершись взглядом в омерзительный холст размером два на два с половиной метра, который висел на задней стене студии. Большой холст. Якорь спасения ее выставки. Вот уж поистине — якорь. Стоит на него взглянуть, как чувствуешь — тянет ко дну.
Что стряслось? Все шло так хорошо. Она успешно готовилась к выставке, и вдруг — фью! — ничего. Ни вдохновения, ни стимула — все рухнуло.
Ей приходила в голову мысль, что это каким-то боком касается ее высказанной мечты о творческом вдохновении. Могло аукнуться ее желание? Да еще так круто? Вряд ли. Первое-то, насчет идеального мужчины, сбылось на все сто процентов.
Грех жаловаться. Мэттью лучше всех. Смешно: чем меньше он подталкивает ее к серьезным отношениям и обязательствам, тем чаще она сама об этом задумывается. Чем меньше он старается влезть к ней в душу, тем сильнее ее желание открыться перед ним.
До сих пор Мэттью ни разу не прерывал уютного молчания вопросом: «О чем ты думаешь?» Смертельный приговор — вот как она называет этот вопрос. Всякий раз, когда она слышала эти слова от кого-нибудь из своих парней, ей хотелось удрать. Как правило, так она и делала. А Мэттью не тратит ни время, ни силы на то, чтобы получше узнать ее; он спокойно наблюдает, как развиваются их отношения, — разве это не чудесно?
Неделю назад он начал ее портрет. Уговорил позировать в красном бархатном платье с голыми плечами, и чтоб ее черные волосы спускались по обеим сторонам соблазнительно глубокого декольте. Смотреть на свою работу Мэттью не разрешил — хочет, чтобы она дождалась, пока он закончит, и увидела готовый портрет. Один раз, впрочем, когда он вышел, она подглядела.
И хотя успела вернуться к своему месту и уже разминала затекшую шею и спину, он сразу догадался.
— Ты подсматривала! — Мэттью встал перед холстом с кистью в руке.
— И не думала. — Джил устроилась на стуле в прежней позе.
Сузив глаза, Мэттью пристально смотрел на нее.
— Подсматривала.
— Нет.
— Ой, не лги мне, Джил и, малышка. — Он с улыбкой подошел и сел на нее верхом, придавил к стулу всей тяжестью своего веса. — Я умею управляться с натурщицами, которые мне лгут.
— Не испугаешь. Видела я, как ты управляешься с натурщицами, забыл?
И он управился с ней тут же, на помосте посередине студии.
Сегодня все пять часов и сорок пять минут, что Джил просидела у себя в студии, она снова и снова мысленно прокручивала ту сцену. Уйму сцен в уме прокручивала. Только ни одной не написала. Ей стало страшно. Открытие в «Одиннадцатом доме» меньше чем через две недели, а у нее и близко нет нужного количества работ — количества работ, необходимого для ее прорыва. Наверное, надо было давно забросить этот холстище и заняться другими, поменьше, как она и планировала с самого начала. Одной-двух работ вполне хватило бы, но она зациклилась на этой громадине, а теперь ничего не успевает.
Раньше такого никогда не было. Джил всегда все успевала. Она профессионал высшего класса. Разумеется, для небольшой выставки полотен вполне достаточно, но Грета сказала: «Работы великолепны, но их маловато». Грета с материнской взыскательностью глянула на Джил, и этот взгляд царапнул ее сильнее, чем она готова была признать. А теперь положение еще усугубилось тем, что Грета устроила в журнале «Чикаго» огромную статью, а значит, на открытие может заявиться целая толпа. А еще она продала одну из работ Джил городу Чикаго, что, конечно, здорово, но ведь теперь картин стало еще меньше.
Джил все сильнее трусила и все больше пила. Каждый вечер выпивала по бокалу мартини; если не помогало, выпивала еще один, а иногда и еще один. Наконец засыпала, но через два-три часа просыпалась и больше уже не могла уснуть, забывалась только под утро. И тогда до полудня — когда она выбиралась из кровати — ей снились сны.