— Каван, — шепчу я и кладу ладонь на его щёку. — Каван, проснись. Это кошмар. Это плохое. Проснись, я рядом.
Как только мой голос смолкает, тело Кавана, всё покрытое капельками пота, выгибается, и он рычит. Я сразу же отодвигаюсь назад, но его пальцы у меня на бедре впиваются в мою кожу ещё сильнее, и он тащит меня к себе.
— Каван! — выкрикиваю я, когда он наваливается на меня всем своим телом, а его вторая рука надавливает на моё горло.
— Каван… я рядом. Я здесь, — испуганно выдыхаю, и хочется зажмуриться, ведь уже знаю о том, что последует дальше. Он будет душить меня. Я готовлюсь и не могу подготовиться нормально.
Нельзя быть готовой к такому. Нельзя быть готовой, чтобы снова испытывать боль.
— Каван…
— Таллия! — крик Кавана разносится по спальне, и он замирает.
Оскал исчезает с его лица. Глаза распахиваются шире, и в них так много страха. Каван смотрит на меня, а я на него.
— Всё хорошо, — шепчу я, но он дёргается назад, словно его толкнули в грудь. Он с грохотом падает с кровати, и это пугает меня куда сильнее, чем его кошмары. Я быстро подползаю к краю кровати в тот момент, когда Каван подскакивает и пятится от меня назад.
— Ты в порядке? Сильно ударился? — тихо спрашиваю его.
— Я же говорил… говорил, что нельзя. Нельзя, — бормочет он себе под нос, мотая головой. А затем Каван выскакивает из спальни.
Взволнованно кусаю губу, обдумывая, стоит ли пойти за Каваном. Он сейчас очень расстроен и явно будет не готов говорить со мной.
Но если мы и дальше каждый день будем делать вид, что ночь не наступит, то это ни к чему хорошему не приведёт.
Спрыгиваю с кровати и решаю не оставлять всё снова в темноте.
Нахожу Кавана, сидящего на диване со стаканом воды в руке, и опускаюсь рядом. Кладу ладонь ему на спину.
— Ты как? — тихо спрашиваю его. Глупый вопрос. Ну, как он может себя чувствовать? Паршиво, конечно же.
Каван бросает на меня грустный взгляд и дёргает плечом, отвечая примерно то же, о чём я и подумала.
— Тебе снова снился твой отец?
— Да. Он зачастую мне снится.
— Но ты же осознаёшь, что он мёртв и не может причинить вред ни тебе, ни твоей сестре, да?
— Конечно. Он мстит мне, — ненависть шипит в голосе Кавана.
— За то, что ты убил его? За то, что отомстил за страдания и боль, которую он причинил тебе?
— За то, что я перестал его бояться. За то, что мне больше не хотелось защищать сестру, и я вышел из-под его контроля. Он манипулировал Дариной, заставляя меня… делать ужасные вещи, якобы ради того, чтобы он её не трогал. Я делал. Мне было плевать на себя. Плевать на то, как я ненавидел смотреть на своё отражение.
Плевать на то, что меня рвало часами, пока я не отключался.
Плевать. Я знал, что пока я его удовлетворяю, он не тронет сестру.
А сейчас… — Каван злобно трёт ладонью глаза. Я забираю у него бокал воды и ставлю на столик.
— Что сейчас? — Я опускаюсь на колени и смотрю на Кавана снизу вверх.
— Сейчас я точно уверен в том, что он причинит боль тебе. Он не манипулирует мной, не играет моими страхами, а получает удовольствие от того, что я ничего не могу изменить. Я связан, прикован цепями к стене, — мрачно говорит Каван.
— Он приковывал тебя цепями к стене? Ведь откуда-то должны быть такие представления об ограничении передвижений, — шепчу я.
— Нет, он не приковывал. Приковал другой человек, и я должен был умереть. Я не хотел умирать и не думал, что умру в ту ночь. Я просто пришёл покаяться, потому что осознал, что всё, за что я страдал и боролся и что защищал, всё это — пыль. Это всё из-за неё, из-за Дарины, понимаешь, Таллия? Я считал, что Дарина ангел, а она вся в отца. Она манипулировала мной, играла на моих чувствах, а я защищал её… и сломал жизнь Слэйну. Ты не знаешь, что я сделал, но из-за меня он пережил годы в мучениях и чудовищном насилии.
Из-за меня. А я упивался своей властью над слабыми. Такими, как он.
Я знал, что в школе мне никто не причинит боль, и отыгрывался на слабых, чтобы обида, боль и ненависть к себе не убивали меня.
Ведь мне придётся вернуться домой. Придётся снова всё терпеть, а в школе я мог мстить за себя тем, кто совсем этого не заслуживал.
Я ужасный человек, Таллия. Я чудовище.