— Это не так, — мотаю головой и облизываю сухие губы. Беру руки Кавана в свои и целую его ладони. — Это не так. Ты не чудовище. Ты был просто ребёнком, над которым издевались. Я… пока не полностью осознаю то, что ты рассказал про угрозу твоей жизни, но сам факт уже даёт тебе послабления, Каван.
— Какие к чёрту послабления, Таллия? — злобно выкрикивает он.
Каван отталкивает меня, что я заваливаюсь на ягодицы. Он вскакивает и яростно ударяет кулаками по дивану.
— Какие к чёрту послабления? Ты ни хрена не представляешь, какой я? Думаешь, мне нравится секс? Нет, я его ненавижу!
Думаешь, я тащусь от женщин? Нет, я их презираю. Я им мщу! Я всем мщу, потому что теперь у меня есть такая возможность! Я и тебе мщу, мать твою! Тебе мщу за то, что ты наивная и глупая! Ты такая же, каким и я был когда-то! Я ломаю тебя и мщу тебе! Я ненавижу тебя!
Ненавижу себя! Ненавижу всё это дерьмо вокруг! Ненавижу!
Я со страхом задерживаю дыхание, вздрагивая каждый раз, когда Каван хватает какую-то вещь и швыряет её. Я боюсь шелохнуться, потому что он взорвался. Сейчас начнётся его исповедь, а я не уверена в том, что готова услышать её прямо в эту минуту!
Глава 30
Каван
Ярость, ненависть, боль, страх, презрение, омерзение, тошнота… я могу перечислять долго то, что ощущаю сейчас. Я не в силах остановиться. Яростный и крушащий всё на своём пути поток захлестнул меня. Я знаю это состояние, моя агрессия вышла из-под контроля, и я стал безумным. Это то, что я пытался спрятать от Таллии и не хотел открывать ей. Но меня, блять, так бесит, что она до сих пор не видит меня настоящего! Меня, сука, ужасно бесит то, что Таллия наивно полагает, будто я хороший! Я не хочу, чтобы она видела меня таким! Не хочу, чтобы она возвращалась ко мне! Мать вашу, я так её хочу! Хочу сдохнуть от той силы, с которой меня тянет к ней, и как страшно мне без неё! Я стал зависим от её голоса, как от иглы! У меня начинается ломка, когда я не вижу её больше пяти минут!
Стул с треском ломается о стену. Мои руки сжимаются в кулаки, и я с рёвом обрушиваю их на стену. Я луплю её, пробивая грёбаную панель. Моя кожа приятно зудит, а кровь появляется на костяшках.
— Каван… прошу, остановись… ты делаешь себе больно, — тонкий голос Таллии, нежно проносится за спиной, словно ангельское пение.
Сука, я так себя ненавижу!
Жмурюсь от боли и ударяюсь лбом о стену. Я падаю на колени, и мои плечи опускаются. Не могу больше. Меня рвёт на части.
Внутри меня огромный, яростный ком из поражения и страха. Никто о нём не знает. Никто не видит его… Она теперь знает и увидела его.
Она… Я доверил ей его, и я же убью эту девушку. Я убью её, когда выйду из себя.
— Каван.
Моё сердце издаёт кряхтящий звук, когда Таллия кладёт ладонь мне на спину. Она должна бежать, пока не поздно. И я сделаю это. Я спасу её от себя.
— Всё началось, когда мне было около семи лет. Я не очень хорошо помню то время. Осознавать всё я стал чуть позже.
Но и этого было достаточно, чтобы возненавидеть себя. Мой отец снимал детскую порнографию, то есть педофилию о том, как взрослые женщины соблазняют мальчика. Меня. Он выполнял особые заказы и работал на отца Слэйна. За подобные видео ему платили огромные деньги. Отец и раньше это делал, но для него я стал лучшим актёром. Лучшим мальчиком, которого любили женщины. Они восхищались моей красотой, трогали меня, сосали мне, тёрлись о меня своей грудью и заставляли меня лизать их.
Из года в год одно и то же. Изо дня в день. Я знал, что меня ждёт ночью. Нет, мамочка не прочитает мне сказку на ночь, а просто будет валяться пьяной в роскошной гостиной, пока её сына насилуют и продают снятое с ним видео для педофилов, чтобы она могла пить лучшее шампанское и блистать в обществе. Это омерзительно. Я был для них как шлюха и никому не мог рассказать об этом, пожаловаться или сбежать. Я пытался, но тогда отец приводил Дарину, чтобы манипулировать ей. А она была единственной, кто меня любил. Мы были друг у друга единственными в этом мире. Я заботился о ней, учил её, водил на занятия. Я даже научился заплетать косички и правильно выбирать одежду. Я рассказывал ей о различиях между мальчиками и девочками. Я был на её первом представлении в начальной школе и сидел в первом ряду. Я объяснял ей, что такое месячные, и почему это происходит с ней. Я, весь красный от стыда, метался по городу, чтобы купить прокладки для Дарины и прочёл сотню книг, чтобы не напугать её. Я гордился ей. Я любил её… я же любил… — Горечь затапливает меня. Я вновь возвращаюсь в то проклятое время, когда выдумывал для себя иную реальность. Я жил во мраке и научился ничего не чувствовать на камеру, а отдавать всё Дарине.