Наверное, у меня только прошёл шок, или же у меня просто заторможенная реакция, но именно в эту минуту я осознаю то, в чём признался мне Каван. Боже мой… Боже.
Я прячусь под одеяло, словно это спасёт меня от крутящихся в голове жутких и чудовищных слов. Когда я согласилась встречаться с ним, то даже не подозревала, насколько глубоко сломали этого мужчину, и ни один человек не захотел услышать его крик о помощи.
А что теперь делать мне? Когда я убежала от матери, то не думала, что моя жизнь вот так резко перевернётся, и я буду втянута в нечто подобное. Господи, что я должна теперь делать? Я не знаю. Конечно, я читала о сложных судьбах, но нигде не было чёткого плана о том, что же теперь делать мне? Одно дело книжные герои, а у меня живой и израненный мужчина, который точно больше не пойдёт на контакт. Это не просто взять и перевернуть несколько страниц, чтобы поскорее узнать, чем же всё закончилось. Это нужно прожить… а как мне это сделать?
Я паникую. И когда встаю с кровати и бреду в ванную, чтобы привести себя в порядок, тоже паникую. Моюсь в спешке, в голове крутится столько мыслей, и я не могу взять себя в руки. Я паникую и тогда, когда беру свой рюкзак и проверяю, всё ли на месте.
Паникую, когда переодеваюсь в свою одежду и планирую сбежать.
Паникую… просто паникую. А потом у меня из рук падает рюкзак, и я ненавижу себя за трусость. Ненавижу себя за то, что уподобилась тем, кого знал Каван. Я так сильно ненавижу себя за слабость и страх от незнания дальнейших поступков, что мне хочется придушить себя.
Нет, через час я меньше паниковать не стала. Легче мне тоже не стало. И тем более проще воспринимать слова Кавана. Я мечусь по комнате, с напряжением поглядывая на закрытую дверь. Мне просто нужно выйти из комнаты и сделать вид, что ничего не случилось. Но Каван делал вид, что ничего плохого с ним не случилось, много-много лет и в итоге он упал на дно. Нет, так нельзя. Ну а как иначе? Что мне следует сделать? Обсудить с ним то, как его насильно в раннем возрасте, ещё ребёнком, принуждали к сексу и заметить, что я делала то же самое? Или же поднять вопрос о том, что он увидел во мне подобие своей сестры, которую привык защищать, и которая оказалась гнилой? Или вот ещё: расспросить его о том, бросит ли он убивать людей и зачем он это делает? Боже мой, конечно же, нет. У меня и без того расшатанный внутренний мир, а это сразу разорвёт его. Сейчас всё внутри меня держится на тонких нитях. Лишь одно неверное слово, и я сломаюсь.
В общем, когда начало темнеть, и я ощутила тошноту из-за нервов, недоедания, напряжения и паники, то открыла дверь. Да, мне страшно. Да, я боюсь. Да, я неопытна в разговорах с мужчинами на подобные темы. Но меня ждёт Каван, и он, думаю, пребывает в ещё худшем состоянии. Я готовлюсь к тому, что мне придётся убеждать его в том, что слёзы — это не плохо, а хорошо. Ведь он плакал. А мужчины, по всеобщему мнению, не плачут. Чушь это.
Какая чушь! Когда ты умираешь от боли и одиночества, то слёзы — это показатель того, что ты цепляешься за жизнь. Ты хочешь жить, вот и всё. Слёзы у мужчин — это намного глубже, чем просто слова о том, как ему хорошо или плохо. Слёзы — это освобождение.
Тихо иду по гостиной, замечая, что всё прибрано, и стало ещё более свободно из-за отсутствия кое-какой мебели. Я не замечаю Кавана, но вижу остывшую на плите кашу. Быстро ем её ложкой и мою за собой посуду, надеясь, что на звук придёт Каван. Но он не пришёл, и мне становится так горько и больно. Я не могу пережить его признание. Это сложно. Осознать то, как жестоко поступали с ним, и он ещё жив, для меня невыполнимо. Да большинство людей уже свихнулись бы или покончили с собой, как сделала это невеста моего брата. Но Каван встал и пошёл, даже когда его предали. Он выплёскивал свою боль и обиду, жестокость и насилие, ненависть и бессилие на всех вокруг, мстил им, но больше всего мстил себе за то, что просто был искренним, заботливым и любящим человеком, которого каждый день ломали.