— Я заплачу тебе вдвое больше, чем тот, кто тебя нанял!
Я громко смеюсь, мой смех эхом разлетается по бетонному помещению.
— Ты мне предлагаешь мои же деньги, тупой ублюдок?
Я подхожу к нему сзади, наклоняюсь, так что мои губы оказываются прямо у его уха.
— Ты привык получать от жизни всё, чего хочешь. Привык выпутываться из любой дерьмовой ситуации. Я буду наслаждаться твоей смертью. Так же, как наслаждался смертью твоего отца.
Его рот приоткрывается, он тяжело сглатывает, кадык подскакивает вверх-вниз.
Я выпрямляюсь и обхожу стул, чтобы встать перед ним.
— Давай так. Я сегодня в хорошем настроении. Дам тебе шанс. Подбросим монетку.
— На что?
— На твою жизнь, глупенький. Угадаешь правильно — отпущу. Не буду тебя преследовать. Больше никогда не увидимся. Будешь жить.
— Ладно… — кивает он, в глазах блеснула надежда.
Я прищуриваюсь, наслаждаясь каждым граммом его надежды. Питаюсь ею, как пиявка.
Держа нож в левой руке, я кладу монету на большой палец правой руки.
— Когда подброшу, скажешь, что выпало.
Гарольд нервно улыбается, его взгляд скачет с меня на монету.
Уголки моих губ приподнимаются в усмешке. Я подбрасываю монету.
— Орел! — кричит он, наблюдая, как она быстро вращается в воздухе, снова и снова, создавая иллюзию концентрического круга, в которую ему так хочется поверить.
Серебряная монета достигает пика и начинает падать в мою ладонь. Гарольд затаил дыхание, его глаза расширяются, как у перепившей Бетти Буп1.
Я сжимаю руку, прикрывая монету, затем кладу ее на тыльную сторону другой ладони.
— Орел, — повторяет он. — Орел!
Я понимающе улыбаюсь и открываю ладонь, показывая ему, что выпала решка. Улыбка Чеширского кота медленно расползается по моему лицу, а глаза Гарольда чуть ли не вылезают из орбит, осознание собственной гибели парализует его.
Я убираю монету в карман, а он открывает рот, пытаясь что-то сказать:
— Клянусь, я…
Поворачивая лезвие, я перерезаю ему горло, обрывая его слова электрической тишиной. Я вижу шок и удивление в его глазах, когда до него доходит, что произошло. Он дергается, но веревки крепко держат его, не давая закрыть рану на шее.
Жалко, что инстинкт выживания не сработал у него раньше. Но разве это не так по-человечески?
Я подхожу сзади, его хрип и скрежет стула по цементу наполняют комнату. Я обхватываю его голову рукой и откидываю назад, позволяя крови свободно литься.
Ни слова. Я просто слушаю. Слушаю, как жизнь покидает тело. Как его горло булькает, воздух сдавленно рвется сквозь разрезанные ткани, кровь пульсирует под давлением.
Слушаю, пока всё не затихает, и его тело обмякает.
— Не стоило быть отмывающим деньги насильником, Гарольд, — я отпускаю его голову, позволяя ей безвольно упасть вперед, и вытираю лезвие об его рубашку, прежде чем спрятать нож в ножны.
Я снова достаю монету, ее блестящая поверхность ловит свет. Я улыбаюсь. Чувствуя вес в ладони, я целую ее и стучу по лбу, как бы в благодарность, прежде чем убрать обратно в карман.
Не знаю, откуда во мне это желание очистить город от дерьма, которое его наполняет. Да, я не выбирал эту жизнь, но ничто не дает мне большего смысла, чем вот это. Прекращать то, что не должно было начаться. Избавлять Дориан от тех, кто угрожает утопить его в грязи. Я не наивен, чтобы считать себя его спасителем. Но если ты оказался в моем списке — ты заслужил это.
А значит, заслужил смерть.
Насвистывая, я развязываю Гарольда и начинаю уборку. Никто не найдет его тело. Никогда. Пройдут дни, прежде чем кто-то заметит его пропажу. Ничего не приведет к нам, к Хулиганам. Никогда не приводило. Я не оставляю следов, даже ворсинки с моей рубашки. Я — чертов полтергейст. Темное облако, нависшее над теми, кто нас предал. Тусклое воспоминание, как будто меня здесь и не было. Как если бы я был призраком, растворяющимся в тенях лихорадочного сна.
Гарольд, возможно, заключил сделку с дьяволом, но его смерть наступила из-за того, что он оказался в моем списке. Потому что, хоть я и морально испорчен, но в своем деле — чертовски хорош.
Я широко раскрываю ладони, растягивая пальцы, пока они не теряют своего цвета и начинают белеть. Кладу их на стол в пабе, куда захожу после каждого убийства. Я ходил сюда еще до того, как у меня появились волосы на яйцах.
Есть немного вещей, которые меня успокаивают. Не после всего того, что я видел. Не после того, что делал. Список короткий, но мне достаточно. И «Мерфи» — этот паб — одно из немногих мест, где я могу хоть немного расслабиться.