- А как он относится к твоей работе?
- Нормально. Я же моделью работаю, а не проституткой, - буркнула, разом поскучнев, кошка.
Человеческое имя - Настя - ей совершенно не шло. И про себя он звал ее, как хочется, наслаждаясь этой маленькой тайной властью. Закончив одно полотно, начал другое. И это тоже была власть. Сладкая, упоительная, греховная - словно краски протягивали мириады незримых нитей, привязывающих их друг к другу. Иногда кошка пропускала сеанс, но на следующий день прилетала, еще у порога скидывая кроссовки, оправдывалась и торопливо стягивала майку. Солнце золотило полупрозрачную белую кожу, обласкивало тонкие руки и изящные лодыжки. На кухне, сидя напротив, он дышал запахом волос, кожи - кошка не пользовалась парфюмом - и думал, что убьет того, кто подарит ей духи.
- Ты какой шоколад любишь: черный или белый?
- Никакой. Я клубнику люблю. Со сливками.
Она виновато покосилась на коробку с конфетами, рука, как раз тянувшая очередную шоколадную розочку, замерла над скатертью.
- Тогда ты неплохо справляешься.
- Ага, - сказала она и фыркнула. Они рассмеялись вместе - в первый раз.
А потом, примерно через месяц, издевательски быстро пролетевший, мучительно-сладкий месяц, она пришла взбудораженная, нервная. Зло замотала головой на предложение начать с чая. Рванула пуговицу на джинсах так, что та едва не отлетела.
Он молчал, тщательно и спокойно выписывая мелкие детали, потом негромко поинтересовался.
- Что-то случилось? Дома?
- Нет.
- Поссорилась с Костиком?
- Нет!
Помолчала, пряча глаза. Села на диван, уже не принимая никаких заученных поз, тряхнула рыжими прядками, лезущими в глаза.
- Почему мужчины такие идиоты?
- А конкретный пример можно? - поинтересовался он.
- Я ему сто раз говорила, что пока не поженимся, ничего не будет. А он говорит, что я дура старомодная. И что если он в армию уйдет - я ему обязательно изменю, если он моим первым не станет. А я не хочу - так! Я ждать его буду! Я что, правда, дура?
Насупившись, обхватила колени руками. Смешная, несчастная, обиженно-злая. А Костику хорошо бы по морде - для просветления. Организовать, что ли? Ей же еще восемнадцати нет, девчонке глупенькой, солнышку рыжему. И неужели ей больше не с кем поделиться: с мамой, подругой...
- Не хочешь - и не надо, - ровно посоветовал он. - Ничего с твоим Костиком не случится. Это он дурак, если тебе не верит.
- Он в армию идти не хочет... Говорит, туда только те идут, у кого денег нет, чтобы отмазаться. А если мы поженимся и я забеременею, то его не возьмут.
Точно, по морде. И не раз. Непременно надо озаботиться. Только вот если сказать, за что, он же на кошке оторвется. Такие всегда находят виноватых. Проблема... И он-то ей, что самое поганое, никто. Случайный собеседник. Вот сейчас поймет, что разоткровенничалась, и снова замкнется.
- Глупости. Вот если бы двое детей, тогда - да. И кто вас поженит, если тебе нет восемнадцати?
- Точно?
- Честное слово человека, служившего в армии. И не вздумай своему Костику потакать.
Вид у рыжей кошки был такой, словно ей только что отменили смертный приговор. Глянула на мольберт, на диван, на котором сидела... Потом - на него.
- Я... мне позвонить надо!
Вылетела из квартиры, не завязав шнурки. Он продолжал четко и мягко класть краски. Мазок. Еще мазок. Она вернулась только через час, когда он уже думал, что не придет. Плюхнулась на диван, уставившись в одну точку. Взъерошенная, с дрожащими губами. Он молча положил кисти, выкатился на коляске в коридор и на кухню. Заварил ее любимый чай с бергамотом, насыпал свежего печенья. Подумал, что надо заказать клубники. Это у него аллергия, а ей-то можно.
- Настя! Чай иди пить!
Ответа не было. Ни ответа, ни легких шлепков босых ног по коридору. Он тронул коляску. Распахнул дверь в мастерскую, торопясь. Она стояла перед холстом. Тем, над которым он сейчас работал. Который, второпях, не накрыл, как обычно это делал. Обернулась, глядя непонимающе полными слез глазами.
- Это что?
- Это ты, - ответил он честно.
На холсте разлетелась охапка мокрых полевых цветов. Васильки, ромашки, колокольчики, пижма, гвоздика... Россыпь стеблей, бутонов и цветов в алмазных каплях росы. Буйное, дух перехватывающее великолепие, озаренное и пронизанное ликующим, дурманно-счастливым солнцем.
- Это же цветы, - сказала она ломким голосом обиженного ребенка. - А зачем раздеваться? Зачем вы... просили...
- Настя...
Вскрикнув, она схватила в охапку джинсы и кроссовки, вылетела, как была, в коридор, подальше от него - торопливо натянула одежду, шурша и бормоча что-то. Хлопнула дверью.
Он так и остался сидеть в коляске, до боли вцепившись пальцами в подлокотники. Кошка, кошка... Да, я не рисую портретов. И натурщицы мне нужны только для того, чтобы рядом, когда я пишу, была прекрасная обнаженная женщина: юная или не очень, изысканно-строгая или дерзко-шальная. Моя женщина! Пусть и принадлежащая мне только в те короткие пару часов, за которые заплачено агентству, но она не знает об этом. Я пишу не тела, а души. Ворую ваши улыбки и смех, ленивые позы на диване под солнечными лучами, скрытую грусть в глазах, когда идет дождь. Вон там, у стены, черные бархатные ирисы, утонченные и ядовито-инфернальные. Это Марина. А дальше - море, пропитанное медовым светом - Лика. Краткий роман, о котором вы даже не знаете. Моя страсть, мое краденое счастье, моя боль - и все это я выливаю на полотно, потому что рисовать - единственное, что мне осталось.