Клубника
Он берёт в рот эту чёртову ягоду, и я кошусь почти с завистью – перед ним целая миска этого добра стоит. Ягоды крупные, красные, пахнут просто восхитительно, так вот оглушительно и клубнично, как и положено. Наверное, сладкие, а любимые мной насколько – ну просто до безумия любимые, до истеричного такого желания; я искоса поглядываю на то, как он облизывает губы и едва слышно фыркаю.
Тоже мне, соблазнитель. Только ягоды-то – вот почему смотрю. Не обольщайся, понял?
Он, откинувшись на спинку дивана и широко расставив ноги, отправляет в рот ещё одну клубничку – откусывает маленький кусочек, язык высовывает, будто бы пытаясь мякоть клубничную распробовать, и я не выдерживаю – выронив книгу о приключениях какого-то капитана Блада, которую я так хочу присвоить себе и прочитать, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. Ну, конечно, плюс-минус пять градусов – я транспортира с собой не ношу, да и зрение у меня отнюдь не геометрички со стажем.
Ору:
– Ты вообще как, мужик? – так обиженно; его брови недоумённо ползут вверх, а я – без повода! – негодую ещё сильнее. – Ты чего тут своим языком как платочком на перроне размахиваешь?!
– У меня к тебе встречный вопрос, – ухмыляется он в ответ на моё негодование. – Ты чего на мой язык смотришь вообще?
Я морщу нос и смотрю с недюжинным, странным упорством. Не проиграем же в гляделки! Врагу не сдадится наш гордый варяг! Да, да, именно не сдадится, и пусть слова такого нет – так оно ещё сильнее поражение отрицает своим отсутствием в словаре.
Я краснею, бледнею, синею и не знаю, что ему сказать – вроде как пялиться на его губы меня абсолютно не прельщает – это прямо уязвление женской гордости (если заметят – уязвление, конечно), и о клубнике говорить не хочется.
Я чисто инстинктивно облизываю пересохшие губы, не отводя глаз, и он ухмыляется ещё шире – почему, интересно?
– Я и забыл, – фыркает он. – Ты же обожаешь её, верно? Хочешь клубнички?
– Пошёл нафиг, – отвожу взгляд от соблазнительных красных крупных сочных ягод. Странно, наверное, что в данный момент только они меня соблазняют, или…
… или не только?
– Ну ладно, ладно, – улыбается так обезоруживающе. – Хочешь, я тебя покормлю?
Подвох есть. Но пока я его не вижу, всё в порядке. Вернее, не так – я знаю, в чём может заключаться тот самый подвох, а потому и не подозрительно мне. Он хлопает по коленке – сволочь, здоровый ведь; я, если с ним сравнивать, гномик злобный. Очень гномик. Очень злобный. Потому на коленке помещаюсь – усаживаюсь, даже не думая упираться ногами в пол.
– Не развалишься, – фыркаю. – Корми.
Он перемещает руку мне на бедро, под тонкую ткань хлопковой майки, а другой берёт клубничную ягоду – отправляет её в рот, зажимает губами и смотрит в глаза.
– Жадина, – ворчу обиженно, приближаясь к его лицу. Клубника и правда очень вкусная, ароматная и сладкая, такая свежая и безумно мной любимая – я, откусив больше половины, прижимаюсь к его губам, чувствуя, как ягода брызжет соком. Липкий, красновато-розоватый, он стекает по его губам – я собираю капельки языком, что совсем неэстетично, даже противно немного, но вкусно просто безумно.
Отстраняюсь и облизываю губы.
– Удивление на твоём лице я бы зарисовала, – говорю беззлобно. – Если бы умела рисовать.
Он улыбается обезоруживающе, а я чуть поворачиваюсь к нему корпусом, и колени двигаю; он снова берёт в рот клубничную ягоду, только вот…
– Мне что, в рот тебе лезть?
– Ты клубнику хочешь?
Я… хочу, да – опираюсь обеими руками о спинку дивана и снова прижимаюсь к губам, только уже не просто так – языком пытаюсь отвоевать хотя бы кусочек летней сладости, которой он так не хочет делиться со мной. Мы катаем эту ерунду, почти боремся языками, сплетаемся ими, а клубничный сок будто раззадоривает – он перемещает руку на мою спину, к застёжке бюстгальтера.
Ну и ладно. Пока я клубнику не съем – с места не сдвинусь; застёжка щёлкает, и он, одной рукой придерживая меня за талию, снимает его вместе с майкой.
Жарко. Кондиционер не работает, и он такой тёплый-тёплый, даже горячий какой-то, лихорадочный – я трусь коленом о шов на его джинсах и одной рукой рубашку расстёгиваю. Он – губами своими чувствую – улыбается, но ягоду мне съесть так и не даёт – снова влажная борьба языков. Он мнёт мою грудь, выкручивает соски и, несмотря на жару, по телу мурашки бегут.
Вот как, значит.
Я, расстегнув последнюю пуговицу, обнимаю его за шею обеими руками и льну к обнажённому торсу, трусь торчащими сосками и провожу языком по нёбу, игнорируя клубничную ягоду.
Пуговицы на моих шортах и молния на его штанах расстёгиваются почти одновременно и мы, чуть привставая на доли секунд, спускаем эти ненужные тряпки к ногам.