«Сделай это!»
Словно разверзшаяся земля во время землетрясения, крыша щита раскололась надвое, и три столетия легионеров сделали полдюжины резких шагов назад, отводя руки назад и держа пилумы наготове. Не дожидаясь приказа, они выпустили их, выбрав себе цель среди широких, выветренных отверстий в песчаниковой стене.
С грохотом и треском, сопровождаемым неожиданно — и к моему удовольствию — многочисленными криками боли, пилум взмыл вверх и вошёл в устья пещер. Однако ещё до того, как они ударили, остальные воины, бросив щиты на землю, начали быстро карабкаться по выступам к пещерам наверху, а другие солдаты столпились внизу, с нетерпением ожидая своей очереди.
Легионеры, сидевшие на траве, поспешно выхватили из запасной руки, зажатой за щитом, запасной пилум и приготовили его для второй волны. Квадрат ругал себя за то, что согласился оставить запасной пилум среди припасов для удобства передвижения по лесу, но, по крайней мере, каждый взял по одному. Некоторые когорты ради скорости решили вообще обойтись без пилума.
Остановившись, Квадрат сосчитал до шести. Не стоило целиться слишком быстро вторым залпом — целей станет меньше, а карабкающиеся солдаты окажутся в большей опасности. На шесть он помахал центуриону, стоявшему с рядами солдат, и тот опустил руку. Вторая волна из двухсот пилумов взмыла в воздух как раз в тот момент, когда — к счастью — снова показались головы защитников, готовясь обрушить на них новые камни. Пиламы нанесли ужасающий урон эбуронам, и Квадрат с облегчением улыбнулся, увидев, как первый легионер добрался до входа в пещеру, и понял, что успел выхватить меч, прежде чем двинуться вперёд.
Лишившись пилумов, воины, отступившие назад по траве, бросились вперёд. Подняв щиты, они образовали крышу над легионерами, ожидавшими возможности подняться наверх, когда белгская метательная атака возобновилась, хотя и гораздо слабее и разрозненнее. Теперь у входа в пещеру боролись разъярённые легионеры.
Квадрат вздохнул и отступил назад, наблюдая, как лучник-эбурон, все еще держа лук в руке, внезапно появился из устья пещеры, в разгар боя, спотыкаясь и падая в пропасть, а легионеры внизу раскрыли крышу из щитов, давая ему возможность упасть на землю и приземлиться в треске ломающихся костей.
Вдоль всех скал люди карабкались по красной скале и исчезали в пещерах с мечами и кинжалами в руках и выражением чистой кровавой жажды убийства на лицах.
Всё закончится в мгновение ока. Плечи Квадрата поникли, и он прислонился к толстому молодому деревцу. Опытный кавалерийский командир, он сомневался, стоит ли ему командовать пехотой, но Каниний был настойчив. У него не было достаточно старших офицеров для распределения по отдельным когортам в этом бою, а Квадрат был необходим.
Одно было ясно: когда они вернутся на север, в лагерь Цицерона, и высшее командование решит признать, что Амбиориг пропал, ему, чёрт возьми, придётся вернуться в кавалерию. К чёрту этого ходячего жаворонка!
Где-то наверху легионер с хриплым смехом выкрикнул какую-то шутку об Икаре, а из устья пещеры выскочил вопящий воин-эбурон и устремился навстречу своей гибели.
* * * * *
Венитут был горд. Поколения его рода несли в крови гордость белгов, защищая свои земли от древних предков по ту сторону Рейна, от галльских вторжений и, конечно же, от бесконечных междоусобных войн, жертвами которых становились эбуроны с соседними племенами.
Он не был королём или вельможей. Он не был друидом или воином с рукой, полной колец, и сверкающим клинком. Он был земледельцем, отцом и дедом. Но он был Эбуроном, и всякий раз, когда его король или его люди звали, он натягивал рваную кольчугу деда, поднимал копьё, лежавшее в углу хижины, прощался с женщинами и отправлялся учить врагов, что значит быть белгами.
Венитутос был горд.
Четыре года назад он был у реки Сабис, когда великий союз бельгов твёрдо стоял перед армией Цезаря и почти остановил полководца. Шрам, рассекавший всю его левую руку, ежедневно напоминал об этой почти победе. Прошлой зимой царь призвал его уничтожить римские войска, осмеливавшиеся зимовать на землях эбуронов. Его глухота в левом ухе и боль в костяшках пальцев напоминали о той битве.
Римляне снова и снова узнавали, что значит противостоять белгам.
Да, Венитутос гордился.
Но он был ещё и отцом. И дедом. И донельзя тосковал по смерти. Одно дело – навязать войну Риму или воинственному соседу, защищая свой народ. И совсем другое – провоцировать римского быка, который топтал их земли, сминая людей копытами. Это значило бы подтолкнуть военную машину Цезаря к убийству его семьи, а близнецы и остальные заслуживали лучшего.