И поэтому он все еще был с ними, хотя и проводил все больше времени с разведчиком Кондрузов вдали от римлян, особенно с Аврелием, который цеплялся за малейшую вещь и постоянно поминал имя Богини всуе, несмотря на запреты Фронтона.
Теперь двое туземцев – охотник и разведчик – поднялись на вершину холма и двинулись к рухнувшим стенам крепости Эбуроне. За ними к обороне двинулись сингуляры и их командир, хрипло дыша и оглядывая разрушение. Какая бы из римских колонн ни прошла здесь, она была основательной. Стены в большинстве мест были ниже человеческого роста, обрушились, почернели и обрушились внутрь или наружу. Сквозь широкие проломы виднелись обугленные остовы домов, чёрные балки, обвиняюще указывающие на богов из куч пепла и щебня. Даже уличная пыль была чёрной.
Звуки процветающего поселения полностью отсутствовали. Ни звуков животных, ни детей. Никакой торговли или производства. Ничего. Только звуки птиц-падальщиков, питающихся и дерующихся за лакомые куски, и крики потрясённых немногих выживших.
Горстка эбуронов работала за воротами. Это был самый ужасный производственный процесс. Несколько мужчин, покрытых сажей, собирали мертвецов и возлагали их на погребальные костры, чтобы превратить их в пепел – погребальные костры, которые другая группа возводила из оставшихся в городе бревен. Почерневшие пятна с кучками пепла вокруг травы за стенами отмечали места сгоревших костров, а некоторые находились на разных стадиях горения и распада или же угли постепенно остывали. Женщины собирали холодный пепел с догоревших костров и сгребали его в винные кувшины и глиняные горшки. Другие выкапывали неглубокие ямы и аккуратно расставляли кувшины, ориентируясь на восток, размещая рядом несколько обгоревших вещей и затем засыпая ямы. Одно лишь количество свежих земляных и дерновых курганов красноречиво говорило о числе погибших в битве.
«Цезарь относится к своим обетам серьезно», — пробормотал Пальматус, когда они двинулись к молчаливым, ужасным рабочим.
«Это был не Цезарь. Это Лабиен проявил милосердие».
«Милосердие?» — недоверчиво спросил Масгава.
«Никаких распятий. Быстрая смерть. Только Лабиен мог оказать эбуронам такую милость».
Они замолчали, проходя среди черных, как вороны, рабочих похоронного бюро.
«Ты», – не без доброты обратился Фронтон к одному из мужчин, который остановился и выпрямился, чтобы потереть ноющую спину. Мужчина посмотрел на них, и Фронтон не увидел в его глазах ни страха, ни гнева. Ни жизни, по правде говоря. Мужчина ответил на своём языке, и римлянин взглянул на двух своих местных разведчиков. Не обращая на него внимания, Уллио и Самогнатос принялись расспрашивать усталого, отчаявшегося человека, их голоса были полны сочувствия. Фронтон с надеждой прислушался и уловил имя Амбиорикса, которое трижды произнес местный житель. Он ждал, стараясь излучать терпение и сочувствие, хотя и дрожал от желания понять, о чём они говорят.
После долгого разговора Уллион остался с мужчиной и успокаивающе поговорил с ним, а Самогнатос повернулся и подошёл к Фронтону, жестом приказав им отойти на почтительном расстоянии от могил. Фронтон понял, что присутствие римлян среди их жертв — худшее оскорбление, которое они могли нанести, пусть и совершенно непреднамеренно.
Странная, постоянная улыбка разведчика Кондруза — результат, как предположил Фронто, какой-то древней травмы лица — казалась ужасно неуместной на этом массовом захоронении и на земле потерянных, но, несмотря на ухмылку, глаза разведчика потемнели от отвращения.
«Знаешь, я бы хотел, чтобы все сложилось иначе», — тихо сказал Фронто.
'Я знаю.'
«А могло быть гораздо хуже. Те, кто окажется на пути Цезаря , пострадают гораздо сильнее».
'Я знаю.'
Фронто вздохнул: «Какие же новости?»
«Мы приближаемся к нему», — тихо сказал Самогнатос. «Два дня назад сюда пришли легионы Лабиена, и им потребовалось всего полдня, чтобы превратить это место в руины. Этот человек сказал, что знать отказалась сдаться и даже говорить об Амбиориге. Теперь эта знать ушла, а вместе с ней и почти весь её народ».