Он устал.
По его расчётам, он был не годен к службе. Сторожевой центурион вытащил его из больничной койки, и поначалу он был рад возможности оказаться подальше от жалкого, саркастичного Примуспила, который, казалось, целую вечность выздоравливал рядом с ним, но теперь, стоя у стены, он понял, насколько он всё ещё слаб. И у него болели внутренности… Ох, как же болели внутренности!
Легат Цицерон отправил половину легиона на фуражировку и, ввиду наложенного на него ограничения по численности личного состава, просмотрел списки госпитализированных, словно… словно… словно то, что творилось в желудке Примилла последние несколько недель. Он отобрал большую часть выздоравливающих – некоторые говорили, что две трети списка больных – и, преодолев возмущение медика, разделил людей на две группы, чтобы пополнить как отряд фуражиров, так и охрану форта.
Легат объезжал стены час назад, на закате, негодуя, что его фуражиров всё ещё там и должны были вернуться до наступления темноты. Но Примилл видел, в каком состоянии находится местность и её поселения, когда они только прибыли, и каждый здравомыслящий человек понимал, что отряду фуражиров придётся изрядно потрудиться, чтобы найти хоть что-то полезное, не уходя далеко. Примилл не рассчитывал увидеть их как минимум до утра, но легат сам себя загнал в неприятную ситуацию. Завтра Цезарь с армией должны были вернуться, и если полководец, вернувшись, обнаружит в резиденции лишь половину легиона, все чувствовали, что яйца Цицерона вполне могли оказаться наверху ворот.
Его усталый, водянистый взгляд снова метнулся к рвам и палаткам гражданских торговцев и маркитантов, разместивших свои лавки за пределами укреплений. Сможет ли он уговорить оптиона у ворот выпустить его? Он учуял запах жареного ягнёнка из их палаток на закате и готов был отдать не только все деньги в кошельке за тарелку этого блюда, но, возможно, и конечность-другую. Нет. Оптиону, как и всем остальным, был дан приказ: не торговать с туземцами, пока фуражиры не вернутся с пополнением запасов.
Ха!
Однако его кишечник, вероятно, заставит его остро пожалеть о жареной баранине.
Его взгляд упал на мерцающие тени, отбрасываемые лунным светом, играющие среди деревьев и гражданских палаток.
Хотя палатки и деревья, как правило, не двигались … Он нахмурился и обернулся. Гемелл, стоявший в десяти шагах справа от него, выглядел таким же скучающим, как и он.
«Гай? Ты видишь…?»
Он моргнул, прерванный, когда Гай Гемелл внезапно был оторван от земли силой удара копья и отброшен со стены вниз по внутреннему валу; брошенное оружие пронзило его и торчало из груди. Примилл обернулся, широко раскрыв глаза, как раз вовремя, чтобы увидеть, как другое копье, описав дугу, устремилось к нему и как раз вовремя упало за частокол, пролетев над ним и с грохотом упав в лагерь. Он поднял голову так, чтобы его взгляд заглянул в узкую щель между козырьком шлема и острыми наконечниками кольев.
Его широко раскрытые глаза напряглись и выпучились, когда он наблюдал, как варвары на своих мохнатых лошадях выскакивают из леса, а за ними – море пеших воинов, размахивающих топорами, мечами и копьями. Основная масса всадников направлялась к декуманским воротам и мосту через рвы, а несколько их союзников ехали к палаткам маркитантов.
«Чёрт! К оружию!» Он прочистил горло и попытался говорить громче. «Тревога! К оружию!»
В этом, по сути, не было необходимости. Другие дежурные уже заметили их, и по лагерю разнеслись свистки, гудки и крики. Примиллус смотрел на толпу людей, роящихся вокруг лагеря в обоих направлениях. Это было похоже на кошмар.
Клич раздался из близлежащих декуманских ворот, и Примилл понял, что там он будет полезнее, чем здесь. Три рва отделяли противника от этого вала, но кавалерия уже пробиралась по дамбе к воротам, а дежурный опцион кричал о поддержке.
Развернувшись, со щитом и пилумом в руках, он побежал вдоль стены, держа голову как можно ниже, но всё же воспользовался возможностью выглянуть и оценить происходящее. Зрелище было ужасающим. Кем бы ни были нападавшие, это явно не были нервии, эбуроны или менапии, поскольку первыми пострадали собравшиеся из этих племён маркитанты: всадники рубили верёвки палаток и обрушивали их, а затем рубили всех, кто пытался бежать. Когда пехота подоспела следом, они схватили факелы с костров перед палатками и разожгли ими импровизированное торговое поселение. Бедняги. Выжившие бежали в рвы и к воротам, но там им не найти утешения. Стражник вряд ли собирался открывать лагерь перед лицом врага, чтобы помочь нескольким туземцам.