Без предупреждения он поднял пыль со двора носком сапога. Облако песка и пыли окутало голову воина-реми, и тот согнулся, задыхаясь и пытаясь прочистить глаза. Пока здоровяк-бельгиец пытался выпрямиться, моргая, чтобы отогнать пыль, Фронтон набросился на него, словно кошка. Левой рукой он обхватил шею здоровяка галла, а правой прижал кончик гладиуса к горлу Магурикса.
«Малейшее неверное движение, Магурикс, и это будет мучительно. А теперь я задам тебе несколько острых вопросов. Если ты ответишь на них так, что я тебя удовлетворю, я дарую тебе возможность умереть достойно, чисто и быстро, как подобает воину. Если нет, я причиню тебе сильную боль, а затем тебя свяжут и заткнут рот на время обратного пути к Цезарю, где тебя передадут в руки чутких и опытных воинов с их коллекцией раскаленных ножей. Мы договорились?»
Магурикс напрягся и издал хриплый звук.
«Не кивайте», — добавил Фронто с лукавой улыбкой.
Взгляд Реми на мгновение изменился. Фронто нахмурился, увидев перемену в выражении лица, недоумевая, что тот задумал, и слишком поздно понял, что это: смирение. Принятие !
Он отчаянно пытался выдернуть клинок, но Магурикс отпустил свой меч и схватил правую руку Фронтона своей огромной, обволакивающей, мясистой хваткой. Одним рывком предатель-реми оттолкнул руку Фронтона, вонзив сверкающий гладиус ему в горло и глубоко в позвоночник, где тот с хрустом сломался.
Магурикс обмяк с вызывающей, неприятной улыбкой.
Фронтон стиснул зубы, отпуская огромного воина, и тело рухнуло в пыль. В этот момент воротник кольчуги Магурикса дрогнул, и что-то привлекло внимание Фронтона. Наклонившись над хриплым, умирающим предателем, он сунул руку под воротник и вытащил кожаный ремешок, висевший на шее, схватив то, что привлекло его внимание. Он взглянул на маленькую серебряную фигурку. Застёжка плаща в виде обнажённой девушки… самая ценная вещь Друза.
То, что он обнаружил, не стало неожиданностью, когда он прочесывал ремешок: железный символ в форме какого-то галльского духа — трофей Бранногеноса, человека, принесённого в жертву, чтобы стать козлом отпущения за предательские действия Магурикса. Красивое декоративное медно-золотое наручное кольцо, принадлежавшее Галатосу, который лежал мёртвым в каком-то переулке в Дивонанто. Хирургический крюк, вынутый из аптечки Дамиониса. Кольцо с изображением Медузы, которое жило на пальце Вальгуса. Это был список убийств . Трофейное свидетельство деяний Магурикса.
Медленно, истощенный насилием последнего получаса и ужасным осознанием предательства, которое преследовало их на каждом шагу в этой охоте, Фронтон поднялся, словно титан из легенд, его лицо было маской грозового гнева Юпитера.
«Кто-нибудь, вернитесь внутрь и отрубите головы Амбиориксу, тому другому дворянину и друиду. Найдите каждому по мешку и плотно упакуйте вещи. Нам пора возвращаться в армию, а путь ещё долгий».
Пальматус подошел к нему, устало потирая шею.
«Все это было пустой тратой времени, не так ли?»
Фронто пожал плечами. «Возможно. Нам не удалось предотвратить уничтожение белгов, и допросили нас не слишком подробно, но у меня есть один приз… имя: Верцингеторикс».
Глава двадцатая
Лагерь легионов.
Антоний и Приск остановились у входа в лесной штаб в лагере – бывших владениях Цицерона, но теперь прочно захваченном Цезарем. Вокруг лагеря раздавался шум: легионы обустраивались, восстанавливали разрушенное германским отрядом, хоронили и сжигали трупы, собирали столь необходимые припасы. Десять легионов в этом лагере были тесноваты, даже учитывая его размеры, и двум из них пришлось разбить временные лагеря за пределами крепостных валов.
С глубоким вздохом и взглядом друг на друга оба офицера открыли дверь и вошли внутрь, получив разрешение от стоявших на страже всадников-преторианцев.
Большой главный зал здания – всего лишь деревянная копия палатки Цезаря во время похода – был пуст, если не считать генерала, сидевшего за столом перед разбросанными картами, табличками, списками и пергаментами. Антоний нахмурился, и Приск на мгновение забеспокоился, заметив, что генерал, склонившийся над ним и обхвативший голову руками, выглядел каким-то нездоровым. Цезарь, внезапно осознав, что он не один, выпрямился, и они оба – снова с тревогой – заметили пену слюны в уголках его рта и напряженную, изможденную бледность лица.
«Ты в порядке?» — тихо спросил Антоний.
«Хорошо. В целом хорошо, Маркус. На самом деле я не болен, а скорее обеспокоен».