Галлию необходимо было заселить.
Выпрямившись, он прошёл через палатку к выходу, отдёрнув один из свисающих кожаных клапанов. Двое конных гвардейцев Авла Ингения стояли по стойке смирно снаружи, по одному с каждой стороны. Кроме них, ближайшим оживлением была группа старших офицеров, включая Приска, болтавших у водоёма возле палатки префекта лагеря.
«Меня не беспокоить», — объявил он телохранителям, которые отдали честь, не отрывая взгляда от лагеря и потенциальной опасности. Ингенуус всегда серьёзно относился к своей задаче, и этот профессионализм передался всем его людям.
Удовлетворённо кивнув, Цезарь вернулся в свой шатер и откинул за спину кожаный полог. Не обращая внимания на стол с огромной картой Галлии и коллекцией табличек и свитков, на шкафы и столы, где хранились все его записи и письма, на стулья и знамена, штандарты и трофеи, он повернулся к двери в разделительной стене.
Само собой разумеется, палатка Цезаря была самой большой в лагере, значительно превосходя его по размерам, учитывая, что она служила одновременно его личными покоями и штабом армии. Передняя комната была достаточно большой, чтобы с комфортом разместить совещание двадцати офицеров, а это составляло лишь треть всего сооружения.
Иллирийские рабы, складывавшие туники Цезаря, чтобы разложить их по полкам, обернулись при внезапном появлении полководца, низко поклонились, а затем вернули полотно на место и поспешили к своему господину. Цезарь нахмурился. По какой-то причине он не мог вспомнить имя раба. Во время кампании у него было несколько разных домашних и личных рабов, но они, похоже, никогда не справлялись с этой задачей, и в конце концов всех их отправили на другие работы, некоторые даже не успели задержаться достаточно долго, чтобы запомнить их лицо. Последний, казалось, был одержим аккуратностью, что, конечно, хорошо, но к тому моменту, когда Цезарь понял, что он ему нужен, его уже не было.
«Оставьте меня».
Раб почтительно поклонился и поспешил к другой двери, ведущей в спальню генерала.
«Не туда. На улицу. Иди и помой что-нибудь».
Нервно кивнув, молодой иллириец прошаркал по комнате и скрылся в общей зоне, а затем и снаружи. Цезарь вздохнул и позволил себе немного обмякнуть, когда одиночество окутало его своими уютными объятиями. К сожалению, публичная жизнь и военное командование редко позволяли ему оставаться одному, разве что во время сна. Уединение было драгоценным даром, хотя в последние месяцы его стало больше, поскольку Лабиен был на востоке со своим легионом, занимая треверов, а некоторые из наиболее шумных и трудолюбивых офицеров либо вернулись в Рим, либо украшали поля Элизия.
Вскоре эта передышка закончилась. Пара месяцев зимовки с войсками принесла свои трудности, но, по крайней мере, определённый уровень бездействия всё же сохранялся. Зимой никто не участвовал в походах. Но погода заметно менялась, и через несколько недель должны были появиться первые признаки весны, а это означало, что корабли начнут отплывать, и Антоний прибудет в Галлию с новым отрядом рьяных офицеров. Тогда командование снова станет напряжённым.
Его взгляд упал на то, чем он теперь должен был заняться, — на причину, по которой он отпустил раба и искал уединения.
Алтарь.
Большинство офицеров брали с собой в поход небольшие алтари, полные переносных фигурок божеств, отлитых из бронзы, дерева или слоновой кости. Олимпийские боги украшали святилища в палатке каждого офицера, и даже простые солдаты носили с собой миниатюрные фигурки своих избранных божеств, чтобы молиться перед ними.
У генерала, конечно, было нечто более грандиозное. Полноразмерный алтарь из резного мрамора, привезённый вместе с его личными вещами из Рима, украшен сценами, где Богиня дарует милости (и, конечно же, флиртует с Марсом), написанными яркими красками с тщательностью и мастерством настоящего художника. На алтаре – плоской поверхности, окружённой изящным орнаментом – стояла статуя самой Богини. Что необычно для её божественных изображений, эта Венера была одета скромно, хотя её фигура проступала сквозь прозрачное одеяние, а томная поза намекала на далеко не скромные занятия.