«Насколько я понимаю, сэр, вообще нет смысла с ними разговаривать», — вмешался один из трибунов.
«Согласен, что, кроме небольшого оскорбления, из этого вряд ли что-то выйдет, — улыбнулся Лабиен, — но со мной находятся некоторые из наших самых важных местных дворян, и я хочу, чтобы они хорошенько разглядели эту армию бродяг и убийц, чтобы они помнили, зачем они здесь, когда начнется бой».
Бакул кивнул в знак согласия, и отряд замедлил шаг. «Мне кажется, этот козлобой и не думает двигаться».
Трибуны, нахмурившись от его слов, неодобрительно повернулись к Бакулу, хотя Лабиен, привыкший к прямолинейности старшего центуриона, лишь кивнул. «Полагаю, ты прав, центурион. Похоже, сегодня переговоров не будет».
«Тогда почему же мы все еще едем к ним, сэр?» — рискнул спросить любознательный младший трибун.
«Скажи ему, Бакул».
Центурион потёр серый, вспотевший лоб. «Потому что так принято в цивилизованной войне, и мы хотим, чтобы местная знать считала нас праведниками. Мы будем действовать по правилам, и когда треверы и их наёмные бандиты перестанут соответствовать нашим стандартам, местные жители поймут, с чем столкнулись, и немного воспрянут духом».
«Именно. Теперь мы достаточно близко, чтобы наши союзники-добровольцы могли оценить боевую мощь бритых обезьян во главе отряда Индутиомара. Наши друзья видят, что эти люди — убийцы, бандиты, насильники, воры и тому подобное, и это зрелище подтвердит то, что мы им изначально сообщили, и убедит их в нашей правоте».
Бакул слегка покачал головой, когда они приблизились. «Но что-то меня беспокоит, сэр. Их армия более чем вдвое превосходит нашу, и, судя по её построению, она должна быть ещё менее организованной и дисциплинированной, чем обычно. И всё же, посмотрите: между передним рядом наёмников и арьергардом, где ждут треверы, образовался зазор. Почему? Они же не используют нашу тактику? Они не собираются менять ряды во время боя, так почему же зазор?»
Офицеры и их эскорт медленно подъехали к строю ожидающих галлов, уже достаточно близко, чтобы разглядеть доспехи, торк и браслеты воинов, их взъерошенные волосы и обвислые усы. Настолько близко, что если бы у Бакула был камень в руке, он бы…
«Отступайте!» — крикнул он отряду. Трибуны и командир повернулись к нему, нахмурившись. Бакул уже разворачивал своего зверя.
«Назад в лагерь!» — крикнул он. Лабиен, нахмурившись, посмотрел на врага как раз вовремя, чтобы увидеть, как передние ряды пригибаются или склоняются, а разрыв между двумя пехотными отрядами внезапно заполняется, когда лучники и пращники, спрятавшиеся там, поднимаются на ноги, держа оружие в руках.
«Марс защити нас!» — в ужасе прорычал легат, когда вражеское оружие выстрелило со свистом и жужжанием летящих стрел и свистом и воем камней для пращи.
Трое из эскортных кавалеристов, привыкших к маневрированию конями в бою, бросились вперёд, чтобы защитить Лабиена, и прибыли как раз вовремя, чтобы принять на себя полдюжины ударов по щитам, предназначенных римскому командиру. Лабиен с благодарным удивлением посмотрел на троих, поворачивая коня для отступления. Двое из них сохраняли профессиональное спокойствие профессиональных кавалеристов. Третий попытался улыбнуться, но поток багровой краски вырвался из его рта, и он сполз вперёд с седла, его щит упал на траву внизу. Две стрелы торчали из его спины между лопатками, пробив кольчугу с силой удара с близкого расстояния, а третья гордо стояла на затылке, вонзившись так глубоко, что почти вышла из трахеи.
Лабиен подъехал к лагерю, наблюдая, как разговорчивый молодой трибун внезапно напрягся в седле, резко развернул коня и упал на землю; из его поясницы торчала стрела.
Двое из благородных кавалеристов-добровольцев уже лежали на земле, корчась в агонии, их лошади бросились бежать, а третий пытался удержать своего коня, получившего стрелу в бок и отбивавшегося от страха.
Начался второй залп из спрятавшихся лучников и пращников, на этот раз с нерегулярной частотой, но теперь отряд двигался, попасть в него было сложнее, и дальность стрельбы увеличилась. Ещё один кавалерист упал: пуля из пращи пробила в его шлеме такую глубокую вмятину, что раздробила череп. Ещё один трибун подстрелил лошадь, хотя ему удалось удержать измученное животное под контролем и направиться к форту.
К тому времени, как они вышли за пределы досягаемости снарядов, в них попало ещё полдюжины стрел и пуль, но на таком расстоянии сила удара уменьшилась, вызвав лишь синяки и жгучую боль. Оставив семерых человек мёртвыми или умирающими на траве, римские послы добрались до северных ворот лагеря и въехали внутрь, их лошади возбуждённо приплясывали.